Зорин коротко записал.
— Круг?
— Проверять. Без показухи. Кто продавал немцам — к стенке после доказательства. Кто прикрывал ошибки — отдельно. Кто строил карьеру — отдельно. Кто боялся подписанного — отдельно. Не мешать всё в одну кучу. Иначе спрячутся друг за друга.
Руднев почувствовал, как эти слова проходят через него странной волной. Различать. Даже здесь. Не из мягкости. Не из гуманности. Из необходимости разобрать механизм. Кравцов был бы доволен и недоволен одновременно.
— Особую группу? — спросил Зорин.
Человек за столом снова посмотрел на Руднева.
— Использовать дальше. Свободы не давать. Верить не надо. Проверять. Доклады — через закрытый контур. Руднев — под наблюдением. Орлову, Серова, Кравцова, Астахова не задерживать до завершения сверки журнала. Ратников отвечает головой за метод.
Ратников спокойно произнёс:
— Понял.
— Если метод начнёт создавать хаос, закроем.
— Понял.
— Если метод даст предупреждение по Москве вовремя, расширим.
— Понял.
— Руднев.
Павел Андреевич выпрямился.
— Да.
— Вы не оправданы.
— Понимаю.
— И не свободны.
— Понимаю.
— Работайте так, чтобы проверялись ваши основания, а не ваши сны.
Слово «сны» ударило неожиданно. Не «будущее». Не «бред». Не «пророчество». Сны. Может быть, случайно. Может быть, нет. Руднев не стал искать в этом лишний смысл.
— Есть, — сказал он.
Разговор закончился почти буднично. Папки забрали. Чистый журнал остался в закрытом контуре у Зорина. Ратников получил письменную резолюцию на продолжение работы особой группы. Кузьмин забрал предложения по первичным данным для московского направления и сказал, что внеочередная сверка начнётся немедленно, но если из-за неё встанет движение, он лично придёт к Рудневу с вопросами. Руднев ответил, что вопросы лучше, чем похоронки после гладкой сводки. Кузьмин посмотрел на него устало и сказал: «Посмотрим».
Когда они вышли за закрытую дверь, коридор показался слишком ярким и слишком пустым. Руднев вдруг понял, что всё ещё жив не только физически, но и служебно. Это было странное ощущение. Не радость. Не спасение. Скорее отсрочка, оформленная высоким решением.
Ратников шёл рядом.
— Вы едва не сорвались на фразе про ложные разрешения, — сказал он.
— Знаю.
— И на стране.
— Знаю.
— Но удержались.
— Не уверен.
— Достаточно.
— Это ужасная формулировка.
— Учитесь у Гордеева.
Руднев остановился у окна в конце коридора. Москва за стеклом была тёмной, тяжёлой, живой. Где-то там двигались составы, гудели узлы, стояли заводы, которые ещё надо было вывезти и запустить, люди, которых ещё можно было не превратить в удобные строки. Где-то в своём аккуратном кабинете Крамаренко, возможно, уже узнавал, что его доступ закрыт. Не арест. Не конец. Но прикрытие снято. Гладкий голос впервые лишился права говорить от имени порядка.
— Он теперь ударит иначе, — сказал Руднев.
— Да, — ответил Ратников.
— Не бумажно?
— Бумага у него ещё будет. Просто меньше. Значит, появятся люди, которые раньше прятались за бумагой.
— Круг.
— Да.
Они пошли дальше. Внизу их ждали Нина, Кравцов, Серов, Астахов и Гордеев. Каждый — со своей старой уязвимостью, временно не ставшей приговором. Каждый — всё ещё под наблюдением. Каждый — нужный.