Когда Кравцов услышал решение, он сначала спросил:
— Крамаренко взяли?
— Отстранили, закрыли доступ, наблюдение, — ответил Ратников.
— То есть не взяли.
— Пока нет.
— Я старею от ваших «пока».
Нина посмотрела на Руднева.
— Вам поверили?
Он вспомнил вопрос у стола, тяжёлый взгляд, трубку в пепельнице, слово «проверять».
— Нет, — сказал он. — И это лучшее, чего можно было добиться.
Серов тихо произнёс:
— Значит, «Завтра» остаётся?
Руднев посмотрел на папку в руках Ратникова. Уже не ту, первую, грязную и почти нелегальную. Новую — с резолюцией, печатью, правом продолжать и угрозой быть закрытой при первой ошибке.
— Остаётся, — сказал он. — Но теперь за каждое основание спросят.
Астахов хмыкнул.
— Наконец-то. А то я уж думал, что за всё отвечают только рельсы.
Кравцов хотел добавить что-то резкое, но не успел. Из коридора быстро подошёл сотрудник связи, передал Нине срочный лист. Она прочитала, и лицо её снова стало рабочим, жёстким.
— Внеочередная сверка по московскому направлению дала первое подтверждение. Два маршрута уже устарели. Третий перегружен сильнее, чем в сводке. Кузьмин требует немедленно дать предложения по переносу части потока.
Ратников посмотрел на Руднева.
— Вот и свобода.
— Какая?
— Та, которую вам не дали. Работать.
Руднев взял лист. Будущее снова стояло рядом, огромное, тёмное, неназванное. Вязьма. Брянск. Октябрь. Но теперь между ним и будущим лежала не только его невозможная память. Лежала папка «Завтра», закрытый контур, чистый журнал, решение использовать группу дальше и первый удар по прикрытию Крамаренко.
Этого было мало.
Но достаточно, чтобы начать следующий день.
— Давайте карту, — сказал Руднев. — И первичные цифры. Не сводку.
Нина уже раскрывала папку.
Кравцов посмотрел на него и тихо, почти без насмешки, произнёс:
— Почему вам верить, Павел Андреевич?
Руднев взял карандаш.
— Не надо.
И начал проверять основания.
Глава 39. Арест Счетовода.
Крамаренко начал уходить не сразу после закрытого разговора, и именно это почти спасло его. Слишком быстрая попытка бегства выглядела бы признанием, а Савелий Петрович был человеком, который редко позволял событию выглядеть грубее, чем необходимо. После отстранения от московских материалов, сводки одиннадцатого июля и доступа к чистому журналу он не пришёл в ярость, не попытался ворваться в кабинет Зорина, не начал звонить всем подряд, не исчез из здания под предлогом болезни. Он продолжал работать в тех пределах, которые ему оставили, вежливо сдавал папки, уточнял порядок временного замещения, передавал дела Кротову и даже попросил письменного разъяснения, какие именно материалы он больше не имеет права видеть, чтобы «не допустить непреднамеренного нарушения режима». Это было так аккуратно, что у Кравцова от одного пересказа заболели зубы. Ратников сказал, что именно поэтому наружное наблюдение не снимается, а расширяется. Руднев промолчал. Он уже понимал: Крамаренко не тот человек, который бежит от опасности. Он тот, кто сначала создаёт документ, объясняющий, почему его движение не является бегством.