Первый след появился через Жданова.
Майор Николай Ильич Жданов за последние недели успел несколько раз побывать в положении то подозреваемого, то свидетеля, то полезного дурака, то человека, который сам до конца не понимал, сколько раз его подпись превращали в чужую дверь. Он не был невиновным в чистом, удобном смысле. Он боялся за карьеру, пытался прикрыть собственные просчёты, ссылался на срочность, подписывал то, что надо было проверить, и слишком охотно принимал гладкие формулировки Сурина, когда они снимали с него необходимость спорить наверх. Но Жданов не был Счетоводом. Он не управлял кругом, не продавал сведения немцам, не создавал язык без ответственности. Он был одним из тех, кого Лапшин назвал страшной серединой: человек, уже подписавший неправильное, а потом боящийся признать, что его ошибка могла стоить людям жизни. На таких Счетовод держался не меньше, чем на прямых предателях. Их страх был хорошей чернильницей.
Утром после закрытого решения наверху в адрес управления проверки особых сообщений поступило «добровольное уточнение» по линии Жданова. Документ был составлен от его имени, но сам Жданов, как выяснил Кравцов через двадцать минут, не только не писал его, но даже не знал, что уже «готов признать» свою решающую роль в ряде провалов эвакуационных решений. В уточнении говорилось, что именно он, Жданов, по собственной инициативе опирался на недостоверные данные Сурина, допустил чрезмерное снижение приоритетов по южной линии, неверно оценил риски Бережной, а затем, опасаясь ответственности, поддерживал работу особой группы, чтобы переложить вину на сводный аппарат и Крамаренко. Текст был хорош. Слишком хорош для Жданова. Он не снимал всех вопросов с Крамаренко, но превращал его в одного из многих аккуратных согласователей, введённых в заблуждение ошибочными исходными данными военного транспортника. Видимая часть отходила в тень, а удобный виновный выходил на середину комнаты.
— Вот теперь его можно назвать приманкой, — сказал Кравцов, бросая копию на стол.
Жданов в этот момент сидел в соседней комнате под охраной и пил воду маленькими глотками. Он был серый, измученный, злой и испуганный. Когда ему показали «добровольное уточнение», он сначала начал кричать, что ничего подобного не писал, потом попытался вспомнить, кому давал чистые листы с подписью, потом побледнел так резко, что врачебный помощник, оставленный после истории с Лапшиным, велел посадить его и не задавать вопросов минут пять. Подпись на первом листе была похожа. Не идеально, но достаточно для прохождения по внутреннему служебному каналу до первичной сверки. А первичная сверка, если бы чистого журнала не было и Крамаренко всё ещё держал свои столы, могла бы случиться слишком поздно.
— Подпись подделана? — спросил Руднев.
— Или взята со старого листа и перенесена, — ответила Нина, рассматривая копию. — Бумага другая. Номер бланка не из его текущей пачки. А вот движение документа интереснее. Он поступил не напрямую от Жданова, а через служебный канал внутреннего уточнения.