– А кто будет судить? – допытывался я. – И какая проповедь будет признана лучшей?
– Та, которая больше всех поразит нас, – четко ответила Рассказчица. – А судьями должны быть мы, девочки, ведь больше и нет никого. Так, ну и кто же будет проповедовать в следующее воскресенье?
Решили, что начнем с меня, и в тот вечер я битый час не мог заснуть, все размышляя, какой текст из Библии лучше взять для грядущего воскресенья. На следующий день я купил у школьного учителя две пачки писчей бумаги и после ужина отправился в зерновой амбар, запер двери и взялся за свою проповедь. Оказалось, дело это не такое легкое, как мне думалось, однако я упрямо корпел над задачей и ценой упорного труда на протяжении двух вечеров постепенно исписал четыре страницы, хотя и порядочно сдобрил свои рассуждения о ключевом предмете целыми строфами из подходящих гимнов. Темой проповеди я избрал миссионерство, поскольку владел ею несколько лучше, чем невразумительными богословскими концепциями или евангелическими дискурсами. К тому же, памятуя о том, что проповедь должнапоразить , я нарисовал душераздирающую картину бедственного положения язычников, каковые, влача существование во тьме невежества, поклонялись деревьям и камням. Я также побуждал паству взять на себя ответственность за них и планировал закончить чтением – очень торжественным и важным голосом – строфы, которая начиналась так: «Могли бы мы, чьи души в свете…» Завершив работу над проповедью, я еще раз тщательно прошелся по тексту и везде, где, как мне казалось, было бы уместно ударить рукой по кафедре, поставил пометкушлеп красными чернилами (их мне сделала Сесили из анилинового красителя).
Та проповедь, со всеми так до сих пор и не выцветшимишлепами , все еще у меня – лежит рядом с книгой снов, однако я не стану навязывать ее читателям. Сейчас это не такой уж серьезный повод для гордости. Но в тот момент я, поддавшись мирскому тщеславию, кичился своей проповедью. Феликсу, полагал я, будет ох как непросто превзойти меня. Что до Питера, я вообще не рассматривал его как опасного соперника. Невозможно было даже допустить, чтобы мальчишка-батрак, еле грамотный и с куда меньшим опытом посещения церкви, сможет проповедовать лучше, чем я, ведь мое семейство к тому же породило самого настоящего пастора!
Вслед за сочинением проповеди передо мной встала задача выучить ее наизусть и отрепетировать (включая шлепки), дабы довести слова и жесты до идеала. Несколько раз я проповедовал в амбаре, где моей аудиторией был только Падди, неподвижно сидящий на стропилах. Испытания на Падди прошли успешно. По крайней мере, слушатель из него вышел замечательный, если не считать тех моментов, когда он отвлекался на воображаемых крыс.
Утром в воскресенье мистер Марвуд заполучил как минимум трех крайне внимательных слушателей. Трое мальчишек, Феликс, Питер и я, мысленно постигали искусство произнесения проповеди. От нас не укрылись ни одно движение, ни один взгляд, ни одна смена тона. Разумеется, дома никто из нас не помнил содержания проповеди, зато мы знали, как в нужном месте откидывать назад голову и вцепляться обеими руками в край кафедры.
