– Да я вовсе не хотел. Меня и до этого дважды одолевал смех, но я не засмеялся. Это все из-за историй Рассказчицы, и поэтому, мне кажется, несправедливо, что она на меня так злится. Не надо было рассказывать всякое про людей, если она не хотела, чтобы я при виде их расхохотался. Я смотрел на Сэмюэла Уарда и вспоминал, как однажды на вечернем собрании он встал и помолился, чтобы его направлялив вознижении и увышении . Я помнил, как Рассказчица его изображала, вот мне и сделалось смешно. А потом я посмотрел на кафедру и подумал о той истории про шотландского пастора, такого толстого, что он не мог протиснуться в дверцу этой кафедры и ему пришлось перелезать через бортик, держась двумя руками, а потом он еще и прошептал другому священнику, да так громко, что все услышали: «Эта кафедральная дверца годится только дляфеееечек ». И мне снова стало смешно. А затем появился мистер Фрюэн, и мне на ум пришла история про его бакенбарды – про то, как после смерти первой жены отинфукции легких он посватался к Селии Уард, а Селия сказала, что выйдет за него, только если он сбреет свои бакенбарды. А он не стал – чисто из упрямства. И как-то раз, когда он жег садовый мусор, одна бакенбарда загорелась и сгорела, и тогда все думали, что теперь-то онточно сбреет вторую. А он не стал и так и ходил с одной, пока не отросла вторая. Тогда Селия сдалась и согласилась – увидела, что нет никакой надежды, что сдастсяон . И вот я вспомнил эту историю и представил, как он весь такой серьезный собирает центы с одной бакенбардой. Смех просто сам высмеялся, я ничего не мог поделать.
Тут уж расхохотались мы все – к ужасу миссис Абрахам Уард, проезжавшей мимо. Назавтра она приехала к нам и нажаловалась на наше «скандальное поведение» по пути из церкви. Мы и сами стыдились, поскольку знали, что по воскресеньям людям полагается вести себя чинно и пристойно. Но, как выразился Питер,смех просто сам высмеялся.
Смеялась даже Фелисити. Она даже вполовину не так сильно рассердилась на Питера, как ожидалось. Более того, позволила ему нести свою Библию и шла с ним рядом, и они весьма доверительно беседовали. Вероятно, ей оказалось проще простить Питера, поскольку он оправдал все ее дурные предчувствия и тем самым обеспечил ей решительное превосходство над Рассказчицей.
– Я хочу и дальше ходить в церковь, – сообщил ей Питер. – Мне понравилось. Проповеди интереснее, чем я думал, и поют хорошо. Жалко только, что мне никак не решить, податься в пресвитериане или в методисты. Может, пастора спросить?
– О нет-нет, не надо, – встревоженно предостерегла его Фелисити. – Нельзя докучать пасторам такими вопросами.
– Почему? Разве пасторы существуют не затем, чтобы рассказывать людям, как попасть в рай?
– Ой, ну знаешь, взрослые могут, конечно, спрашивать про такое. Но в случае маленьких мальчиков это непочтительно – особенно в случае мальчиков-батраков.
– Не возьму в толк, отчего же это. Ну да ладно, видать, спрашивать все одно бесполезно: ежели пастор пресвитерианин, он и мне велит тоже быть пресвитерианином, а ежели методист – то методистом. Слушай, Фелисити, а в чем вообще разница-то между ними?
