Процедура дезактивации была привычной до автоматизма. Один, второй. Скинуть костюмы, оставить их в «жёлтой» — Семён потом подберёт, проверит, уберёт. Матвей стащил с себя тяжёлый, пропитанный потом и страхом комбинезон, повесил на крюк. Пальцы дрожали от усталости, но он справился.
Они с Петровичем вышли в коридор. И тут из темноты вылетела Ирка. Она вцепилась в Петровича, обхватив его за ноги, прижалась щекой к колену. Молча. Беззвучно. Только плечи её вздрагивали.
Петрович замер. Сверху вниз смотрел на эту маленькую фигурку, вцепившуюся в него мёртвой хваткой. Потом аккуратно, стараясь не напугать, погладил по голове.
— Ну-ка, шмакодявка, — сказал он ворчливо, но голос предательски дрогнул. — Бегом в гостиную. Ишь чего удумала — на холодном полу сидеть.
Ирка подняла голову, посмотрела на него заплаканными глазами и улыбнулась. Потом перевела взгляд на Матвея — и улыбнулась ещё шире.
Матвей кивнул ей. Всё хорошо. Вернулись. Как я и обещал.
Ирка разжала руки и убежала в гостиную, шлёпая босыми ногами по бетону.
Из-за угла выглянула Вера Павловна. За её плечом маячил Валера — взлохмаченный, с вечной своей озабоченностью на лице.
Петрович посмотрел на жену. Устало, но с тем особым выражением, которое появлялось у него только когда он возвращался.
— Есть добыча, — коротко сказал он.
Вера Павловна ничего не ответила. Только кивнула и пропустила их в комнату.
Они вошли.
Гостиная встречала их теплом печки, запахом травяного чая и тихим уютом, который здесь, в подвале, казался почти нереальным после всего, что они видели снаружи. Ирка уже сидела на своём месте, болтая ногами.
Перед Верой Павловной лежала россыпь светодиодных лент. Она рассматривала их с таким благоговением, будто это были не куски пластика с крошечными диодами, а священные артефакты, реликвии из прошлого мира. Пальцы её, въевшиеся запахом дезинфекции, осторожно касались лент, гладили, переворачивали.
Валера сидел рядом и уже через минуту не выдержал. С хмурым видом он пододвинул к себе одну ленту, достал мультиметр — стрелочный, старый, потрёпанный, но всё ещё работающий — и принялся изучать. Щупы касались контактов, стрелка прибора дёргалась.
Петрович пил чай. Просто сидел и пил эту тёплую, чуть сладковатую воду, глядя поверх кружки на Веру, на Валеру, на Матвея. В глазах его, обычно жёстких и собранных, сейчас читалось что-то другое. Усталость? Облегчение? А может, просто тихая радость от того, что все живы и сидят здесь, вместе.
Матвей смотрел на Ирку.
Девочка сидела на разложенной на полу подстилке, скрестив ноги, и вертела в руках обрывок ленты. Свет от печки падал на крошечные диоды, и они вспыхивали разноцветными искрами — красными, зелёными, синими. Ирка подносила ленту ближе к глазам, отдаляла, снова приближала, и на её лице была та особенная, детская сосредоточенность, которая бывает только когда рассматриваешь настоящее чудо.
Она почувствовала, что на неё смотрят, и резко подняла голову в его сторону. Он подмигнул ей. Она улыбнулась, показала светодиодную ленту.
Матвей смотрел на неё и думал: «Ради этого стоило рисковать. Ради этого стоит жить дальше».