Но выжил.
Нападавших — и чужих, и предателя — тоже сложили в мешки и сожгли там же, где сжигали «диких». Огонь не разбирает, чью плоть жрёт. И тем, и другим когда-то было имя «человек». Теперь у них не осталось даже этого.
После того случая Семён стал тише. Злее. И надёжнее любой железной двери.
Теперь у него была одна работа — дежурный у входа. Без смены, без выходных. Вечный страж порога. Последний рубеж. Тот, кто сидел здесь, в «жёлтой», когда они уходили наружу, и ждал их. Тот, кто встречал их, когда они возвращались. Его глаза в перископе были единственным, что отделяло Семью от смерти, которая могла постучаться в дверь в любом обличье.
Лица вернувшихся скрывали противогазы, маски, слои резины и ткани. Голоса глушили фильтры и динамики. Радиосвязь не проходила сквозь помехи пепла, толщу металла и свинца. Всё, что видел Семён, — защитные костюмы, в которых мог находиться кто угодно. Свои, принесшие добычу. Или чужие, снявшие защитные костюмы с мёртвых своих.
И он решал.
Впустить или не впустить. А может, обрушить на них бетонный «водопад»? Или крикнуть Валере, чтобы он передал в гостиную, чтобы ставили чайник на плиту?
И если бы он ошибся хоть раз — Семьи бы уже не было. Их подвал, убежище было бы разграблено или заселено другими.
А до этого он сам был «крысой». Матвей помнил те времена, когда Семён ещё на двух ногах выходил наружу, таскал грузы, рисковал не меньше других. Но затем его здоровье начало подводить его. И он стал всё больше времени оставаться в подвале. Сторожить вход. Пока не стал вечным Стражем двери.
— Шторм с севера несёт что-то, — пробурчал Семён, отрываясь от своих мыслей и припадая к глазку двери в «серую». Глазок был маленьким, с мутным стеклом, но он умудрялся видеть в ней больше, чем другие в перископ. — Ноет моя кость. Не просто пепел. Чую, кислотой тянет.
Матвей знал эту его привычку — Семён верил, что культя чувствует погоду лучше любого барометра. И, как ни странно, часто оказывался прав. Такой же внутренний «барометр» был у Петровича. Но у Семёна он был чувствительнее.
— У меня тоже кости тянет, — буркнул Петрович. — Только этого не хватало, — он с силой выдохнул, и воздух со свистом прошёл сквозь стиснутые зубы. — Чтоб ему пусто было… Фильтры на внешке потравит, резину разъест. Придётся герметиком всё заливать, как лодку конопатить.
— Зато Валерычу праздник, — хрипло усмехнулся Семён, отходя от стены. Глаза его блеснули в полумраке — недобро, но с узнаваемой хитринкой. — Кислоты напасётся на аккумуляторы. Фляги свои драгоценные достанет, наберёт, глаза загорятся. Да и мне… похимичит, дезинфекционный раствор обновит. Спирта технического нагонит. И ещё кое-чего… запретного.
Он сделал паузу, красноречиво покосившись на Петровича.
Петрович обернулся к нему мгновенно, как зверь на шорох.
— Ты смотри, старый. Ты живой нужен. Не вздумай пить эту дрянь. Отрава в ней. Вот вернусь — устрою Валере разнос, да так устрою, что он у меня сам свои фляги выпьет вместе со всей кислотой. Той, что осталась, и той, что наберёт.
Он погрозил пальцем куда-то в сторону коридора, откуда доносилось мерное гудение насосов — там, в своей вотчине, колдовал Валера над очередным химическим составом или каким прибором.