После этого уже почти никто не пытался уйти из города. Потому что стало ясно: город — это не просто тюрьма. Это — тюрьма, способная защитить от Шторма, радиации и кислотных дождей, с разбросанными то тут, то там припасами и снаряжением из прошлой жизни. А всё, что лежало за его пределами и не имело несколько метров бетона над собой, — не спасение, а огромная, открытая всем ветрам и дождям ловушка…
Так началась новая эра. Эра, в которой выжить — уже не значит спрятаться только от людей. Значит — спрятаться ещё и от неба.
Глава 1
Доверяй только дозиметру.
И то не всегда…
Девять недель.
Шестьдесят три дня.
Пятый Шторм продолжался тысяча пятьсот двенадцать часов, если верить светящимся в темноте часам, которые Матвей заводил каждое утро, как будто это имело значение.
Светящиеся стрелки старых часов отмеряли время, не имеющее никакого значения, кроме одного — оно приближало их к концу. К концу запасов, к концу сил, к концу чего-то, что ещё можно было назвать надеждой.
Это был пятый по счёту Шторм в их новом мире, третий — в этих стенах. Девять недель из нескольких месяцев, которые мог бушевать яростный ветер, несущий смерть с севера. Девять недель карантина от собственной планеты.
Матвей думал о тех, у кого не было такого убежища. О тех, кто прятался в промёрзших квартирах или сырых подворотнях, не имея ни запасов, ни фильтров. Шторм был великим уравнителем — он убивал всех, кто не смог закопаться достаточно глубоко. Но смерть приходила по-разному: одних сметала в первые часы, других медленно душила радиоактивной пылью, просачивающейся сквозь щели, третьих — тихо, от голода, в темноте. Кого-то заливала кислотным дождём. А самых стойких косила последними.
Он задумался о своём подвале и тех, кто в нём прятался. Они, сидя в своей «консервной банке», были лишь немного ближе к концу смертельной очереди.
Матвей вздохнул полной грудью.
Воздух в подвале был густым, как кисель. Даже работающие на износ фильтры не могли вытянуть из него ощущение спёртости — запах страха, въевшегося пота, химической пропитки костюмов и сладковатого дыма от охапки щепок, лежащей неподалёку.
Но главным был звук. Низкий, монотонный гул за стенами. Он вибрировал в бетоне, отдавался в зубах, стучал в висках. Это был голос нового мира, и он говорил только одно: «Сиди. Не высовывайся. Ты — ничто».
Иногда к гудению добавлялся леденящий душу металлический скрежет — где-то снаружи отрывался и улетал в небытие лист кровли или падала вывернутая с корнем ферма. Каждый такой звук заставлял вздрагивать и подсознательно поднимать глаза к потолку.
И под этот нескончаемый аккомпанемент продукты в подвале, превращённом в убежище, таяли на глазах, превращаясь в призраки былых запасов. Мутная баланда из перловки, растягиваемой до состояния тёплой слизи, выдавалась по ложкам. К ней полагался стакан кипятка, подкрашенный чем-то жухлым и бледным — ростками из их крошечного подземного «огорода», выращенными под тусклым светом фитоламп. Эти ростки, не решившиеся стать зелёными, казались карикатурой на жизнь. И даже это скудное месиво было на исходе. Все обитатели медленно превращались в тени, теряя очертания в полумраке, экономя каждое движение.