Взгляд упал на календарь, висевший на стене «серой». Ржавый, потрёпанный, с облупившимися углами. На нём была фотография — город с высоты птичьего полёта. Их город. Целый, живой, залитый солнцем. Мир, который был изображён там, умер. Родился новый. С другими правилами.
Их было немного. И одно из них, самое главное, было написано на стене, прямо перед выходом наружу. Углём, кривыми печатными буквами:
«ДОВЕРЯЙ ТОЛЬКО ДОЗИМЕТРУ. И ТО НЕ ВСЕГДА».
— Понял, молодой? — Петрович замолчал.
— Да.
Семён перестал мешать раствор. Закрыл бочку крышкой, убрал палку.
— Марш в будку, отмываться, — скомандовал он тоном, не терпящим возражений. — Чужак, заметивший вас, это плохо. Но неотмытый костюм после прогулки — тоже ничего хорошего.
Петрович оживился:
— Семён, сегодня два раза нас помой. Дурь «веселушку» или «могильный бархат» смыть надо. Особенно с молодого.
— О как! — Семён даже привстал, забыв про культю. — Где же это вы в неё вляпались?
— Там же, где корм кошачий был. За дверью, которую планировали вскрыть.
Семён перевёл взгляд с Петровича на рюкзак, набитый кормом, потом на Матвея, который всё ещё сидел на скамье, приходя в себя. Покачал головой.
— Вот так всегда, — вздохнул он философски. — Видишь радость, — он ткнул пальцем в рюкзак с кормом, — обязательно рядом будет какая-нибудь гадость.
Он подошёл к бочке, взял черпак и направился к дезкамере, бормоча под нос что-то про нелёгкую жизнь и вечно влипающих в истории «крыс».
Процедура дезактивации была очередным ритуалом. Скучным, муторным, но от него зависела жизнь каждого в подвале.
Они зашли в тесную кабину, собранную из пластиковых панелей от старого биотуалета. Внутри пахло химической горечью, сыростью и ещё чем-то неуловимо кислым — запах страха, который не смывался ничем.
— Не шевелись, — пробурчал Семён и нажал на рычаг самодельного брандспойта.
Едкий раствор — хлорка, уксус, что-то металлическое и разбавленный кислотный дождь — ударил по костюмам холодными струями. Он шипел на пластике, стекал мутными потоками в сливное отверстие в полу. Семён обрабатывал их методично, как автомат: спина, грудь, ноги, заставляя поворачиваться. Матвей чувствовал, как сквозь слои ткани проникает неприятный холод — раствор был ледяным, но приходилось терпеть.
После последнего обмывания Семён трижды стукнул костяшками пальцев по внутренней двери в «жёлтую».
Ответный лязг засова прозвучал через несколько секунд.
Дверь отъехала, и в проёме, щурясь от тусклого света, стоял механик Валера. Маленький, сухой, вечно недовольный, с тряпкой в руках, которой он машинально вытирал пальцы, хотя они были чисты.
— Опять пыль натащили, — заворчал он сразу, с порога. — Весь песок в сальники набился. И сквозняк теперь, до самого коллектора. Я ж говорил: уплотнители менять надо, а вы всё ходите, ходите
Петрович, мокрый, уставший, но довольный возвращением, уставился на него.
— Ты бы хоть слово сказал, как сейчас воздух, после замены фильтров? — в голосе его зазвучала обида. — Лучше стало? А? — Он не дождался ответа и продолжил: — Я уже про «спасибо» молчу. Мы рисковали. Лазили по крышам. А Валера при встрече только бурчит.