Мысль эта грела сильнее, чем любая печка.
«Неужели получилось?» — думал он, перепрыгивая через груду битого кирпича. — «Неужели у них будет своя зелень в избытке?»
Он поймал себя на том, что улыбается. Сквозь усталость, сквозь страх, сквозь въевшийся в лёгкие запах пепла — улыбается.
Ирка обрадуется. Сначала, когда будет разглядывать ленты светильников. Потом, когда Валера будет проверять их. Она будет сидеть рядом с Верой Павловной и смотреть, как растут настоящие листья. А может, даже помогать. Поливать. Рыхлить.
«Малой, под ноги смотри, а не в мечтах летай», — голос Жоры прорвался в его сознание.
Матвей мотнул головой, отогнал мечты. Сейчас надо было смотреть под ноги и по сторонам.
До гаража дошли без происшествий. Вход всё так же зиял чёрной дырой, готовой проглотить их с головой.
Спустились. В гараже было темно, сыро и тихо. Только вода капала где-то в глубине — мерно, усыпляюще.
Меняли баллоны быстро, молча. Руки делали своё дело на автомате: отстегнуть пустые, пристегнуть полные, проверить давление, проверить герметичность. Пустые баллоны распределили между собой, положили в мешки, взвалили на спину.
— Оставлять нельзя, — сказал Петрович. — Слишком ценная вещь.
Матвей кивнул. Очень ценная.
Они постояли минуту, прислушиваясь. Тишина. Только капли.
— Идём, — сказал Петрович и первым двинулся к выходу.
Матвей шагнул за ним, но на секунду задержался, окинул взглядом гараж. Темнота, ряды мёртвых машин, груды хлама, разбросанные по углам.
«Груды полезного хлама», — поправил он сам себя.
Он смотрел и старался запомнить. Каждая деталь, каждая железяка могли оказаться тем, что Валера превратит в тепло, в свет, в защиту. Машины наверняка напичканы электроникой. Аккумуляторы, генераторы, стартёры, реле, провода — всего этого Валере вечно не хватало. Вон там, у стены, валяется разобранный двигатель — если у него уцелел ротор или обмотки, механик с руками заберёт, не глядя. А вон те ящики у входа — может, запчасти, может, инструмент.
Матвей вглядывался в темноту, пытаясь зафиксировать в памяти расположение всего, что видел. Потом, в разговоре с Валерием, какая-нибудь случайная деталь может всплыть, и память оживит то, что сейчас он просто осматривал. Валера скажет: «Вот бы нам стартёр от Волги“», — а Матвей вдруг вспомнит: «Там, в гараже, в углу валялся». И пойдут. И найдут. И снова жизнь станет чуть легче.
Он кивнул сам себе и шагнул к выходу, на свет.
Точнее, в серость. Но после этой тьмы даже серый пепельный свет казался спасением.
Он вышел наружу, и серый свет снова ударил по глазам. Вдохнул поглубже — насколько позволял фильтр.
Впереди лежала дорога. Дорога домой.
Последний рывок.
Финальный отрезок пути давался тяжелее всего. Дополнительный груз впивался сквозь лямки в рёбра.
Небо начинало темнеть — если эту серую, пепельную муть можно было назвать небом. Сумерки сгущались, и город становился ещё более зловещим. Чёрные провалы окон в разрушенных домах смотрели им вслед, как пустые глазницы. Каждый проём казался входом в ловушку, каждая тень — затаившимся врагом.