— Молодой! — голос Петровича ворвался в уши резко, грубо, разрывая наваждение. — Ты чего застыл? Нет времени думать! Воздух тает!
Матвей зажмурился. Сильно, до разноцветных кругов перед глазами. Потряс головой, будто пытаясь вытряхнуть из неё лишнее. Вдохнул поглубже — насколько позволял фильтр. Выдохнул.
— Принято, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
И пошёл. Глядя только под ноги. Так, как велел Жора.
Они миновали опасный участок и вышли в относительно чистый зал. Здесь «веселуха» тоже была — пятнами, клочьями, но не такими густыми. Видимо, фон здесь был слабее.
«Пригнись!» — заорал Жора где-то в глубине живота. Матвей инстинктивно согнулся.
С потолка, прямо над ним, словно лиана, свисал провод, облепленный мхом.
«Дурень! — шёпотом прохрипел голос Жоры. — Один глаз под ноги смотрит, второй на всё вокруг. А ты оба под ноги вылупил.»
— Извини, — вырвалось у Матвея.
Петрович остановился, опёрся рукой о стеллаж, тяжело дыша.
— Ты о чём, молодой? — спросил он.
Матвей прикусил губу, зажмурился.
— Я это я сам с собой. Извинялся, что не вижу в темноте, как кошки, — солгал первое, что пришло в голову.
Петрович ухмыльнулся, двинулся, обходя свисающие провода.
— Пронесло, — выдохнул он, обойдя их. — Давай искать быстро. И сваливаем отсюда, пока эта дрянь нас не достала.
Матвей кивнул, но взгляд его ещё секунду скользил назад, туда, где в темноте мерцало рыжее зарево. Ему показалось, что в сплетении проводов, свисающих с потолка, показалось лицо Жоры.
Матвей отвернулся, мотнул головой, отгоняя видение, и шагнул в зал.
Работать. Надо работать.
Магазин встретил их запахом. Сырость, плесень и что-то сладковатое — приторное, тошнотворное, от чего даже сквозь фильтр подступало к горлу — обволокло их. Матвей поморщился, но промолчал. Вдыхай не вдыхай — выбора всё равно нет.
Внутри было хуже, чем снаружи.
Перевёрнутые прилавки, стеллажи валялись на полу, перегородив проходы. Битое стекло хрустело под ногами, несмотря на все попытки ступать бесшумно. Груды какого-то хлама — коробки, упаковки, детали, названия которых они не знали, — громоздились в углах. Всё покрыто слоем пыли и пепла, занесённого сквозь выбитые витрины.
Матвей взглянул на запястье. Дозиметр пощёлкивал чаще, чем снаружи, стрелка дёргалась, но пока держалась в жёлтом секторе.
— Фон близок к границе с красным. Терпимо, — сказал он в рацию.
Петрович кивнул, не оборачиваясь. Он уже сканировал пространство, прикидывая, с чего начать.
— Работаем, — коротко бросил он. — Быстро.
Они разошлись в разные стороны, но держались в пределах видимости. Свет фонарей прыгал по стенам, выхватывая из темноты всё новые и новые свидетельства разгрома.
Матвей двинулся в сторону отдела светильников — там, где на уцелевших баннерах ещё можно было разобрать буквы. Но надежда таяла с каждым шагом.
Люстры, когда-то висевшие под потолком, валялись на полу, разбитые вдребезги. Лампочки — обычные, бытовые — были переколоты, будто кто-то специально прошёлся по ним палкой. Стёкла хрустели под ногами, и каждый шаг отдавался в тишине противным скрежетом.