И в этом молчании был укор. Более тяжёлый, чем любые слова.
Матвей остановился. Сбросил рюкзак на землю — тот глухо стукнулся о пепел, подняв серое облачко.
— Петрович, — голос прозвучал хрипло, чужим, будто не его вовсе. — Дай десять минут перекура. Мне надо.
Петрович замер, обернулся. В его взгляде мелькнуло недоумение — с чего вдруг? До дома рукой подать.
— До дома рукой подать, какие перекуры? — старик нахмурился, покосился на небо. — Темнеть скоро будет.
Матвей не ответил. Только стоял, глядя куда-то в сторону, и молчал.
— Да тут-то осталось! — не унимался Петрович, ворчливо, но без злости — скорее по привычке. — Раз, два — и дома. Там и отдохнёшь.
Матвей шагнул к нему. Всего два шага, но в них было столько, что старик вдруг замолк.
— Петрович, — повторил парень, и в этом коротком имени прозвучало что-то такое, отчего спорить расхотелось. — Надо мне.
Петрович посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом обвёл глазами окрестности — высотку, пустынный перекрёсток, серую пелену пепла, из которой едва проступали остовы домов. Всё было тихо. Пусто.
И взгляд его сам собой упёрся в яму.
Ту самую.
Где они с Семёном раздевали Жору. Где обмывали его тело. Он вспомнил, как они прощались. Как слёзы катились по щекам, прожигали лицо, а он не мог их вытереть — только жмурился, стискивал зубы. Как они, два старика, он и Семён, стояли над телом и вспоминали. Сначала Жору. А потом — всё.
Как сжигали. Как пламя пожирало последнее, что осталось от человека, с которым они делили хлеб и опасность. А Матвей в то время лежал в подвале, бредил, метался в горячке, и Вера Павловна вытирала ему лоб мокрой марлей.
Петрович всё понял.
— Я тут, возле стенки постою, — сказал он коротко. Спустил рюкзак и связку пустых баллонов на землю, отошёл к стене, прислонился спиной, достал обрез и замер, вглядываясь в сумрак.
— Спасибо, — сказал Матвей глухо. — Я отключу рацию на время.
Он щёлкнул тумблером — в эфире повисла тишина.
Матвей развернулся и пошёл к яме.
Глава 18
Петрович смотрел вслед парню.
Матвей отошёл от него, с каждым шагом приближаясь к месту сожжения Жоры. Он шёл медленно, будто ноги налились свинцом. Подошёл к краю, замер. Стоял неподвижно, глядя вниз, в чёрный провал.
Потом начал говорить.
Петрович не слышал слов — рация была отключена. Но он видел, как двигаются плечи Матвея под слоями костюма, как он слегка разводит руками — жесты были спокойными, почти мирными. Будто рассказывал кому-то, как прошла вылазка, что нашли в магазине, как возвращались.
Петрович отвернулся, не желая подглядывать. Посмотрел на руины, на серое небо, на дозиметр. Всё чисто. Тишина.
Краем глаза он всё равно видел. Надо смотреть. Страховать.
Матвей вдруг опустился на колени. Резко, будто ноги подкосились. Руки его дёрнулись, заходили быстрее — Петрович уловил резкие, отрывистые жесты. Спор? Мольба? Объяснение? Он не знал. Но что-то там происходило. Что-то, что выворачивало парня наизнанку.
Петрович сжал обрез крепче. Не от угрозы — от бессилия. Нечем помочь. Не влезешь. Там своё, личное, ему нельзя вмешиваться.