Десять минут. Всего десять минут. Но они тянулись, как вся его жизнь после катастрофы — бесконечно, мучительно, с ощущением, что каждый вдох может стать последним.
Рывок. Ещё рывок. Пальцы онемели, но продолжали сжиматься, не слушаясь приказов, живя своей, отдельной жизнью. Плечо горело огнём — старый вывих напоминал о себе с каждым новым усилием. Нога пульсировала в такт сердцу, отдавая тупой болью в ступню.
Казалось, что вершины не существует. Что эта верёвка уходит в бесконечность, в самое серое небо, и никогда не кончится.
Но вот — долгожданная бетонная балконная плита.
Решётки, проржавевшие, тонкие, но ещё держащиеся — на честном слове и трёх болтах. Матвей ухватился за них, подтянулся, перевалился через край и рухнул на холодный бетон, тяжело дыша. Лежал, раскинув руки, глядя в бурое небо сквозь мутное стекло маски.
Добрался.
Жив.
Балкон был пуст. Дверь в квартиру зияла чёрным провалом, за которым угадывалась темнота — густая, непроглядная, готовая поглотить. Ни звука. Только ветер свистит в щелях, да пепел шуршит, оседая на перилах, на плечах, на стекле шлема.
Матвей сел, отдышался. Прижал ладонь к груди, проверяя, что сердце ещё бьётся. Отцепил крюк, обернул трос вокруг железного прута, закрепил конец за балконную решётку — надёжно, на совесть. Высунулся наружу, ветер ударил в лицо, бросил пригоршню пепла.
Он дал знак Петровичу — рукой, коротко, резко: «Поднимайся».
Внизу старик кивнул и взялся за верёвку. Матвей отодвинулся внутрь. Втянул воздух — горький, холодный, металлический. И сжал лом покрепче.
Петрович начал подъём. Медленно. Очень медленно.
Матвей вновь высунулся, смотрел, как старик, кряхтя и чертыхаясь, перехватывает трос, как его грузное тело раскачивается на высоте, как свинцовые пластины на его спине съезжают и били по рёбрам. Пару раз Петрович останавливался, замирал, отдыхал, повиснув на тросе, как огромная, уставшая птица.
Матвей не торопил. Он знал: торопить сейчас нельзя.
Он перевёл взгляд на квартиру. Внутри — хаос. Перевёрнутая мебель, груда тряпья, разбитая техника. И тишина, присыпанная тонким слоем пепла, занесённого ветром сквозь разбитые окна. В глубине лежал перевёрнутый диван с вырванными пружинами, торчащими наружу, как рёбра дохлого зверя; сломанный телевизор с разбитым экраном; горы мусора, обрывки обоев, куски содранного натяжного потолка.
Глаз зацепился за деревянные стулья — почти целые, крепкие, только сидушки выбиты.
«Если не фонит, можно скинуть вниз. На дрова. И диван тоже. И технику. Вон системный блок, монитор разбитый, но внутри наверняка платы, провода, радиодетали. Валере пригодятся. Таскать недалеко — сбросил с балкона, Петрович внизу соберёт. Или вместе потом заберём».
Мысль была автоматической, въевшейся в мозг за годы выживания: всё, что можно использовать, должно быть использовано. Квартиры на верхних этажах, куда трудно добраться, часто таили настоящие сокровища. Люди, спасаясь, бросали вещи, которые здесь, внизу, стали бы бесценными.
Но сейчас они пришли не за ресурсами. Они пришли за ответами.