— Вот тут, например. Заодно прошвырнёмся по новому месту. Пощупаем, понюхаем, что там и как. Смотрите, что тут имеется.
Он обвёл пальцем большой прямоугольник на карте. Все, кто сидел за столом, подались вперёд, вглядываясь в потёртую типографскую бумагу, на которой когда-то были нарисованы парки, скверы, детские площадки — а теперь только пустые контуры.
— Зимний сад, — прочитал Петрович вслух, и в голосе его мелькнула нотка сомнения, смешанная с любопытством. Он прищурился, глядя на механика. — Валера, твой профиль. Что скажешь?
Валера потянулся к карте, поднялся со стула, опираясь на край стола. И в глазах его загорелся знакомый огонёк — тот самый, с которым он брался за решение новых вызовов, за создание механизмов, которые, казалось, уже никто не мог оживить.
— Постой-ка — он провёл пальцем по бумаге, будто пытаясь нащупать невидимую связь с тем местом. — Там же раньше и пальмы росли, и всякие тропические цветы. Это ж целый комплекс оранжерей был. Я по телевизору репортаж видел, ещё до всего этого.
Он обвёл рукой вокруг — то ли показывая масштабы, то ли просто не находя слов, чтобы передать, насколько это было грандиозно.
— Они же там это всё как-то освещали. Там должны быть лампы. Специальные, для растений. — Голос его зазвенел от нетерпения, того самого, что заставляет забыть об осторожности. — Может, и…
Он замер, боясь сглазить, боясь, что если договорит — мечта рассыплется, как та карта, которую они перечертили уже сотню раз.
Все молчали. Только печка потрескивала, да где-то за стеной ветер выл свою бесконечную песню. А Валера стоял, вцепившись пальцами в край стола, и в глазах его горела надежда — хрупкая, почти смешная, но настоящая. Та, ради которой стоило идти в неизвестность.
— Может, и светодиоды с нужным спектром там есть? — подхватил Петрович, и в голосе его неожиданно прорезалось что-то мальчишеское, почти азартное. — Да может, даже целые фитолампы где-нибудь в грязи валяются, ждут, когда мы их найдём? — Он мечтательно покачал головой, глядя в потолок, будто пытался разглядеть сквозь бетон тот самый зимний сад. — Красиво излагаешь, Валера. Красиво.
Семён, сидевший на своём обычном месте у двери, с обрезом на коленях, хрипло вставил своё слово. Голос его прозвучал как скрежет ржавого замка:
— Красиво-то красиво. Только кто туда полные баллоны таскать будет? У нас людей раз-два и обчёлся. Ты, да Матвей. Да я, но я теперь, сам знаешь, не шибко-то ходок.
Он похлопал себя по культе — не жалуясь, а скорее констатируя факт, как о погоде или о том, что фильтры скоро менять. Жест был привычным, почти машинальным, но в нём читалась вся горечь человека, который когда-то ходил наравне со всеми, а теперь вынужден сидеть у порога.
В гостиной повисла пауза. Только печка потрескивала, выбрасывая в трубу снопы искр, да где-то за стеной ветер вздыхал, набираясь сил перед долгой ночью. И в этой тишине Валера, всё ещё вдохновлённый миражом зимнего сада, подал голос — негромко, но твёрдо:
— Я я могу ходить наружу.
Все обернулись к нему. Валера сидел, выпрямившись, расправив плечи, и смотрел на Петровича с такой надеждой, будто речь шла не о смертельном риске, а о путёвке в санаторий, о которой он мечтал последние три года. Пальцы его нервно теребили край скатерти, но голос не дрожал.