— Это наш «друг» с балкона, — прошипел Петрович, и луч снова дёрнулся, упёршись в календарик на стене — наивный, с обнажённой красавицей и лицом какого-то киноактёра, улыбающегося с пожелтевшей бумаги. В свете фонаря его улыбка стала зловещей, почти обвиняющей. — Шарился тут. Тихий такой. Пока мы спали, грелись у печурки
Он замолчал, переводя дыхание. Лицо его в резком свете стало острым, как у хищной птицы, уловившей запах крови.
— Играет с нами.
Матвей закрыл глаза, и перед ним снова возник тот отпечаток. Чистый, чёткий, пятипалый. Он не был следом. Это был знак. И этот знак отменял последние два года его жизни. Перечёркивал всё, к чему он пришёл, — относительную безопасность, подобие дома, тепло, Семью. В один миг всё это стало позицией, которую надо оборонять от того, кто мог позволить себе стоять возле чужой двери и оставлять следы, не боясь быть замеченным.
— Он проверял дверь? — подал голос Семён. Он сидел на скамье у стены, сжимая обрез, и лицо его было каменным.
Петрович покачал головой:
— Не знаю. Замок не тронут. Но он знает, что мы тут. Знает, где вход. И наши ловушки не сработали. Он их просто обошёл.
Семён выругался сквозь зубы — долго, витиевато, но тихо, будто для себя.
Это меняло всё. Их подвал перестал быть тайной. Он стал проходным двором. Или того хуже — мишенью.
— Зовите Валеру, — сказал Петрович, надевая шлем обратно. — Пусть всё бросает и идёт сюда.
Матвей выскользнул в коридор. Валера сидел в гостиной, рядом с Верой Павловной и Иркой, и вид у него был такой, будто он ждал приговора. Увидев Матвея, вскочил.
— Идём, — только и сказал Матвей.
В «жёлтой» Валера выслушал всё молча. Кивал, хмурился, покусывал губу. А потом, не говоря ни слова, подошёл к стеллажу с инструментами и начал рыться в ящиках.
— Значит, так, — заговорил он, не оборачиваясь. — Есть у меня одна мысль.
Он извлёк моток проводов, старый автомобильный аккумулятор, лампочку от карманного фонаря и какой-то тумблер.
— Семён у нас глаз не смыкает, это понятно. Но человек — не железный. Рано или поздно задремлет. А нам нужна гарантия.
Он принялся за работу. Пальцы его, привыкшие к тонким механизмам, ловко скручивали провода, зачищали концы, припаивали контакты. Аккумулятор он подключил к тумблеру, тумблер — к ручке внутреннего засова на двери в «серую», а лампочку вывел отдельно.
— Смотрите, — бормотал он, не отрываясь от дела. — Система простая, как валенок. Если дверь открывают снаружи — засов двигается, контакт замыкается, лампочка загорается. Ни звука. Только свет. Семён и без того чуткий, а тут ещё и сигнал. Успеет и обрез схватить, и нас разбудить.
Семён, наблюдавший за ним, недовольно крякнул:
— Не нужна мне такая сигнализация. Я и так теперь глаз не сомкну. А эта твоя мигалка будет только нервы мотать.
— А ты не смотри на неё, — огрызнулся Валера. — Она для подстраховки. Если что — загорится, и ты сразу поймёшь, что не показалось.
Петрович поддержал Валеру:
— Действуй, Валера. Семён, это не замена тебе. Это подмога. У тебя глаза и уши, а у лампочки — медные провода. Вместе вы надёжнее.