Он уже чувствовал этот зуд. Вот он, уже прямо сейчас, свербит где-то под черепом. Петрович перевернулся на бок, пытаясь устроиться поудобнее. Не помогло.
За стеной капала вода в отстойник. Кап. Кап. Кап.
Каждая капля — как напоминание: время идёт. Ресурс тает. Цинга ближе.
А диодов нет.
Петрович снова перевернулся на спину, уставился в потолок. Тени от печки плясали на бетоне, складываясь в причудливые узоры.
Где-то там, за стенами, лежал мёртвый город. В нём было всё. Были фитолампы. Были склады с семенами и удобрениями. Всё это где-то было.
Надо только найти. Найти, достать, принести. Рискнуть. Снова.
Петрович вздохнул тяжело, всей грудью. Закрыл глаза.
Завтра будет новый день. Новые планы. Новые риски.
А пока — надо спать. Надо отдыхать. Потому что завтра снова вставать и снова искать способ, как спасти тех, кто спит рядом и даже не знает, как близко смерть.
Он уснул под утро, так и не найдя ответа.
Но мысль осталась. Она никуда не уходила. Она затаилась. Она ждала.
Глава 19
Новое утро наступило как обычно. Почти.
Матвей осознал, что проснулся, от простых, человеческих звуков — не от крика внутри головы и не от оглушительной тишины, давящей снаружи. Вера Павловна возилась у печки, позвякивала посудой. Он открыл глаза, уставился в потолок. Загудела вентиляция. Где-то справа зашуршало. Кашлянул Петрович.
Матвей лежал, глядя на трещину в побелке. Обыкновенная трещинка. Таких сотни, если вглядеться. Но увидел он её впервые. Только сейчас.
«Вот так живёшь — и не замечаешь обычных вещей, которые окружают тебя каждый день. Где взяли известь для этого потолка? Кто его белил? Семён, Петрович или те, кто вышел из подвала и никогда уже не вернулся? Их нет, а их работа осталась. Даже такая — просто побеленный потолок».
Он помолчал, вглядываясь в белёсую трещину, которая тянулась от угла к углу, как старая, забытая рана.
«А что останется после меня? Вспомнят ли добрым словом? Или вздохнут с облегчением, узнав, что меня больше нет?»
Матвей повернулся к свисающей с перегородки ткани — старому одеялу, которое отделяло его угол от общего пространства. Приоткрыл занавеску.
Ирка уже сидела на своём стуле, теребя край обивки, и смотрела на него своими большими, серьёзными глазами. Он моргнул ей. Она улыбнулась — беззвучно, одними уголками губ — и махнула рукой: «Давай! Вставай!» Потом указала на стол: «Сейчас кушать будем!»
Матвей кивнул, задвинул занавеску.
Из дальнего угла доносились голоса. Валера что-то ворчал про «вчерашнюю нагрузку» и «старые кости». Семён кашлянул и выругался сквозь зубы — привычно, без злости, скорее для порядка.
Матвей откинул одеяло, сел. Потёр плечо — привычная ломота никуда не делась. Потом, уже инстинктивно, помассировал ступню, прогоняя ноющую боль, которая стала такой же частью утра, как тиканье дозиметра на стене.
Натянул свитер, штаны, сунул ноги в самодельные чуни — и вышел в гостиную.
Там было тепло. Пахло дымом, кашей и чем-то ещё, неуловимым, что называлось «дом».
За столом уже сидели. Вера Павловна разливала по кружкам «чай» — тёплую воду, подкрашенную сушёными листьями и чуть подслащённую сахарозаменителем из квартиры ЗОЖника. На столе дымились миски с кашей — перловка, заправленная остатками вчерашнего кошачьего корма и щепоткой соли. Отдельно, на дощечке, лежали тонкие ломтики какой-то сушёной травы — Вера Павловна называла это «приправой» и утверждала, что это очень полезно.