Она сделала паузу. Короткую, но ощутимую. Достаточную, чтобы слова достигли цели.
— Я могу вам помочь. В обмен на услугу.
Она опустила прибор.
Слова «девочка» и «умрёт», соединённые в одном предложении, сработали как выстрел в упор.
В голове Петровича не просто мелькнула мысль — рухнула плотина. Он увидел не Ирку. Другую девочку. Давнюю, из первых недель хаоса, когда они с Верой ещё пытались пробиться к эвакуационному пункту.
На дороге, в грязи, сидела маленькая фигурка в слишком большом пальто. Она не плакала. Она что-то жевала. Петрович, тогда ещё не очерствевший окончательно, сунул ей пол пайка сухаря. Девочка посмотрела на него пустыми глазами и протянула руку. Не за сухарём. Она протягивала ему то, что жевала. Кусок обгоревшей, странной кожи.
Он так и не понял, что это было. Не хотел этого осознавать. Отшатнулся, и в его глазах она прочла то, что читала уже сотню раз, — омерзение. Её лицо исказилось не плачем, а какой-то древней, недетской ненавистью. Он ушёл.
Он ни разу не рассказал об этом Вере. Никогда. Это стало его ношей, чёрным камнем на дне души, о который он спотыкался каждую ночь, когда не мог уснуть.
И теперь эти слова — «девочка умрёт» — вернули к нему тот пустой взгляд. Вкус пепла во рту. Он не мог допустить этого снова. Не с Иркой.
Ценой чего угодно.
Петрович обмяк. Резко, будто из него выдернули титановый стержень, на котором всё держалось. Плечи, всегда поданные вперёд, готовые к удару, теперь бессильно опустились. Он почувствовал не вес обреза в руках — невыносимую тяжесть всех тех лет, что он тащил их на этих плечах. Всё его железное напряжение, воля, собранная в кулак за годы выживания, рассыпалась в одно мгновение.
Она назвала всё. Каждую их тайную, тщательно скрываемую трещину. Ему об этом твердили и Валера, и Семён, и Вера Но слышать это от постороннего человека, от чужой, которая следила за ними, изучала их, вскрыла их слабости, — было равносильно приговору. Будущее, которое он так отчаянно отодвигал, пытался залатать, заклеить, отогнать, — настало. И пришло оно в лице этой хрупкой девушки с белым, ухоженным лицом.
Этот кивок был для него хуже капитуляции.
В голове пронеслись лица: Вера, Ирка, Семён, Валера. Их безопасность теперь зависела не от его силы и осторожности. Не от хитроумных ловушек и замаскированного лаза. А от того, насколько честна эта девушка в зеркальном шлеме.
Он ненавидел это чувство. Всем своим существом, каждой клеткой, привыкшей контролировать, решать, защищать. Но ещё больше он ненавидел мысль, что из-за его гордыни, из-за его недоверия, Ирка может умереть. Медленно, мучительно, от того, от чего нет спасения в их подвале.
Он медленно, с огромным трудом кивнул Матвею. Кивнул — и отпустил ситуацию. Впервые за пять лет.
Матвей разжал пальцы. Рука Петровича безвольно упала.
И в этот миг Матвей понял: сейчас решается всё. Не просто эта встреча. Не просто их жизнь. Вся их вселенная в подвале, выстроенная на принципах Петровича — «не доверяй», «не рискуй», «сиди тихо», — висела на волоске.
Шаг вперёд, в эту стальную пасть, был нарушением всех правил, всех законов, по которым они жили. Но правила были написаны для старого мира, который унёс Шторм. Тот мир был прост и понятен: враг приходит с автоматом, ловушка ждёт за углом, смерть пахнет порохом и гнилью.