Петрович коротко ткнул дулом вверх: «Поднимайся».
Маленькая металлическая лестница внизу была приварена к перилам. Необходимо было вначале взобраться на них. Матвей начал подъём. Вцепившись в лестницу, вскочил на перила, перешагнул на лестницу. Каждая ступенька отзывалась тихим, скрипучим стоном под его весом. Звуки здесь, в замкнутом пространстве, разносились слишком громко.
Добравшись до самого верха, он упёрся плечом в холодный металл и слегка надавил. Люк подался, негромко скрежеща. Он приоткрыл его на сантиметр — в щель хлынул запах старой пыли и холода. Осмотрелся сквозь щель одним глазом: тишина, никакого движения.
Матвей сделал глубокий вдох, резко распахнул люк и быстро втянулся на чердак. Внизу Петрович замер, его дыхание участилось. Парень остался один наверху, без прикрытия, в полной неизвестности.
— Стой, малой, не спеши, — прошептал Петрович, и голос его в наушниках прозвучал напряжённо. — Дождись меня.
Проклиная про себя эту рискованную спешку, старик закинул обрез за спину на ремень и, сжав зубы, начал подниматься по скрипучей лестнице вслед за ним.
Когда Петрович, тяжело дыша, выбрался на крышу, Матвей уже подходил к контейнеру. Точнее — к тому, что здесь быть не должно.
Морской контейнер. Обычный и оттого совершенно невероятный.
Сорокафутовая стальная коробка, аккуратно поставленная на бетонные подушки посреди крыши разваливающейся хрущёвки. Контейнер был здесь инородным телом, воплощением чужого, непостижимого порядка. Там, где всё давно перекосилось, рухнуло, сгнило, эта идеальная геометрия резала глаз.
Матвей медленно обошёл его по периметру, не приближаясь, держа дистанцию. Контейнер был не просто целым — он был безупречным. Недавно крашенная матовая краска — без единого скола, без единой царапины. Ни ржавчины, ни вмятин, ни следов времени. В мире, где всё давно выбито, изломано, изрыто годами и людьми, это совершенство казалось зловещим. Аномалией. Нарушением всех законов упадка.
По низу контейнера располагались восемь выдвижных металлических лап. Они были откинуты и намертво крепились к крыше стальными штырями. Восемь штырей.
При взгляде на них Матвей сразу вспомнил. Память — вспышка.
Он стоит в серой комнате. Под ногами дрожит пол. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Восемь ударов. Жора спрашивает — слышал?… Технический звук.
Это были звуки, когда эти штыри вгонялись в бетон. Жора был прав.
Матвей пошёл дальше.
Подойдя к торцу контейнера, он увидел контуры двери. Он прижался вплотную к холодному металлу шлемом. Затаил дыхание, слушал сквозь свист ветра и гул в собственных ушах.
Ни звука. Только удары сердца, отдававшиеся в висках тяжёлой дробью. Он сжал руку в перчатке и, преодолевая мгновение сомнения, стукнул костяшками по металлу. Три раза. Чётко, как учили.
Пауза, наполненная воем ветра.
Ещё три удара. В ответ — только тишина. Глубокая, полная, нарушаемая лишь порывами ветра, гулявшими по крыше.
Тишина. И опять стук собственного сердца.
И вдруг — в шлеме, в самой глубине наушников, раздался мягкий, но чёткий щелчок. Такой же, как при включении питания телевизора в тихой комнате.