— А почему? — спросил он хриплым голосом.
— Правила такие! Шахматные!
— Глупые правила, — заключил Жора. — Моя ладья — это фура. — Он ткнул пальцем в фигурку. — Видишь, на кабину похожа. А фура, если штурмана нет и дороги нет, едет где хочет. По целине. Объезжает ямы. — Он ткнул пальцем в поле, где стоял слон Семёна. — Вот яма. Его объехал. — Потом ткнул в поле, куда поставил шах. — А тут дорога прямая вышла. Вот и приехал.
В подвале повисла тишина. Матвей, наблюдавший за игрой, сначала затих, а потом из его горла вырвался сдавленный хрип — первый признак смеха за многие недели. Жена Петровича фыркнула в своём углу, зажав рот фартуком.
Семён был пунцовым от возмущения.
— Это не фура! Это ладья! Она по прямым и перпендикулярам!
— Плохая у тебя тогда фура, — невозмутимо ответил Жора, разглядывая доску. — Сломается. Моя — проходимее. Моя теперь твоего ферзя задавила. Он на дороге стоял. Сам виноват.
Петрович, который делал вид, что не слушает, поднял голову от карт. В уголке его сурового рта дрогнула мышца.
— Семён, — сказал он глухо. — Ты играешь в шахматы. А он — в выживание на фуре. По его правилам, он тебя только что на обочину выкинул и бензин из бака слил. Сдавайся.
По тесному подвалу прокатились раскаты хриплого смеха.
Жора, услышав это, кивнул Петровичу с таким видом, будто тот только что озвучил непреложную истину, и едва заметно усмехнулся.
С тех пор Жору в шахматы не звали. Но иногда, когда Семён начинал слишком уж занудно рассуждать о теории дебютов, ему напоминали про ладью-фуру. И Матвей ловил на лице Жоры едва уловимую усмешку. Он сидел в своём углу, протирал свой ломик и, кажется, мысленно гонял по воображаемому бездорожью целый парк непобедимых фур-ладей, которые ходили как хотели.
Лёгкая усмешка, вызванная воспоминанием, замерла на губах Матвея. Его взгляд упал на рваный проём двери, за которым ждал Жора, и снова стал острым и собранным.
Матвей поднялся. Ноги уже держали. Он подошёл к Жоре и молча взял доску, убрал в рюкзак — движением коротким, без раздумий.
Жора смотрел на него.
— Возьмём, — сказал Матвей.
Жора помолчал секунду. Кивнул.
Он застегнул рюкзак. Доска легла на спину, рядом с найденными противогазами. Инструменты для тела и инструмент для духа. Один без другого в их долгом заточении был бесполезен. Нужно было выжить, и нужно было остаться собой. И они, «Крысы», цеплялись за свою человечность, как за последний тайник. Не из сентиментальности. Из прагматизма. Тот, кто забывал, кто он, очень скоро забывал и зачем он — и переставал быть полезным Семье.
— Всё? Идём дальше? — хрипло спросил Жора, уже стоявший в проёме.
— Всё, — отозвался Матвей, поправляя лямку и последний раз окинув взглядом комнату с её смертельной растяжкой. — Идём. Тут больше ничего нет. Только призраки и ловушка.
Они вышли из аптеки, унося с собой не только рюкзаки, но и этот странный трофей — символ порядка из мира хаоса. И Матвей ловил себя на мысли, что этот плоский ящик в рюкзаке весит куда больше, чем кажется. Он нёс не доску. Он нёс один из кирпичиков их хрупкого, подземного миропорядка.