– Я… не знаю, – неохотно призналась Фелисити. – Думаю, дети просто не понимают такие вещи. Разница, конечно, есть, и большая, но неизвестно, в чем она. Как бы то ни было, я из пресвитериан, и очень довольна, что это так.
Некоторое время мы шли в молчании, погруженные в свои юношеские размышления. Сейчас мысли крутились вокруг внезапного и обескураживающего вопроса Питера. Питер вдруг спросил:
– Как выглядит Бог?
Оказалось, что никто из нас понятия не имеет.
– Наверное, Рассказчица знает, – предположила Сесили.
– А я бы хотел узнать, – серьезно сказал Питер. – Вот если бы можно было увидеть картинку с Ним, тогда бы Он стал куда как реальнее.
– Я и сама часто раздумывала, какой Он на вид, – вдруг доверительно сообщила Фелисити. Оказалось, что даже в Фелисити таятся неизведанные глубины мысли.
– Я видел картинки с Иисусом, – задумчиво сказал Феликс. – Он выглядит как обычный человек, только лучше и добрее. Но если подумать, то картинок с самим Богом я тоже никогда не видел.
– Ну, ежели такой картинки нет в Торонто, то, видать, нигде нет, – разочарованно заключил Питер. – Я однажды видел картинку с дьяволом, – добавил он. – В книге моей тети Джейн. Ей подарили эту книгу за успехи в школе. Тетя Джейн была умная.
– Вряд ли это была очень хорошая книга, если в ней такие картинки, – заявила Фелисити.
– Еще какая хорошая. У тети Джейн не могло быть плохой книги, – насупился Питер.
Он отказался обсуждать эту тему дальше, к некоторому нашему разочарованию. Ибо мы никогда не видели картинки с упомянутым персонажем и испытывали весьма сильное любопытство.
– Потом, когда у Питера настроение будет получше, спросим его, что там, – шепнул Феликс.
Сара Рэй свернула к своему дому, а я пробежал вперед, чтобы нагнать Рассказчицу, и мы вместе начали подниматься на холм. Она уже обрела свою привычную невозмутимость, но Питера не поминала. Едва мы ступили на ведущую к дому широкую тропу и прошли под большой ивой дедушки Кинга, как на нас обрушилась волна садовых ароматов. Взору предстали длинные ряды деревьев – белоснежное ликование в лунном свете. Казалось, ночной сад неуловимо отличается от знакомого нам дневного сада. По молодости лет трудно было разобраться в этом смутном ощущении, но позднее мы осознали, что сад благоухал не только яблоневым цветом, но еще любовью, верой, радостью, чистым счастьем и чистой печалью всех тех, кто создал его и кто когда-либо ходил по нему.
– При луне сад выглядит совершенно иным, – мечтательно произнесла Рассказчица. – Красиво, но по-другому. Когда я была совсем маленькая, я верила, что в лунные ночи здесь пляшут феи. Я бы и сейчас хотела в это верить, да не могу.
– Почему?
– Трудно верить во что-то, если ты знаешь, что это неправда. Дядя Эдвард сказал мне, что фей не существует. Мне было всего семь. Он священник, так что, конечно, он сказал правду. Это был его долг, и я его не виню, но с тех пор я отношусь к дяде Эдварду не так, как раньше.
Ах, разве можем мы относиться так, как раньше, к людям, разбившим наши иллюзии? Смогу ли я когда-нибудь простить жестокое существо, впервые сообщившее мне, что нет никакого Санта-Клауса? То был мальчик тремя годами старше меня. Я легко допускаю, что сейчас он, вероятно, вполне полезный и уважаемый член общества, любимый своей родней. Но мне-то известно, каким он навсегда останется в моей памяти!
