Он замуровал их.
Всю эту Он замер, подыскивая слово. Не хотелось называть то, что осталось за дверью, «Семьёй». Это слово принадлежало другим. Тем, кто ждал в подвале, в убежище.
«Выводок», — всплыло откуда-то из памяти. Не семья. Выводок. Свора. Так точнее.
Из глубины сознания, из той тёплой темноты, где ещё жил голос Жоры, раздалось одобрительное:
— Молодца, молодой! — Голос был довольным, почти радостным. — Моя школа!
Матвей кивнул, тяжело дыша. Слова были не нужны. Школа выживания, которую он прошёл с Жорой, только что сдала очередной экзамен. И экзаменатор поставил высшую оценку.
Два десятка тварей, спящих стоя, ждущих ночи, чтобы выйти на охоту, — остались внутри. За тяжёлым металлом двери и изогнутой арматурой.
Матвей выпрямился, перевёл дух. Посмотрел на Петровича.
— Теперь пойдём, — прошептал он.
Петрович смотрел на него. Молча. Долго. В глазах старика мелькнуло что-то — удивление? Уважение? Он и сам не знал. Просто смотрел, будто видел Матвея впервые.
Потом кивнул. Коротко. Один раз.
— Пошли, — сказал он.
Они двинулись через зал.
«Веселуха» провожала их рыжим мерцанием. Сладковатый запах давил на фильтры, но они уже не обращали внимания. Шли быстро, не глядя по сторонам.
Разбитый вход. Серый, пепельный свет снаружи. Свобода.
Они выскользнули из магазина, и Матвей вдохнул полной грудью — насколько это вообще было возможно сквозь фильтр. Воздух снаружи казался чистым после той сладковатой вони.
Они отошли на безопасное расстояние, за груду битого кирпича, и только там остановились.
Матвей обернулся. Магазин стоял на месте, такой же серый и мёртвый, как и час назад. Никто бы не сказал, что внутри, за тяжёлой дверью, заперты два десятка тварей, ждущих ночи.
Там, в темноте склада, они ждали. Чтобы выйти на охоту. Но они уже не выйдут. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда. Если, конечно, арматура выдержит. Если дверь не поддастся. Если голод не придаст им сил, о которых Матвей даже думать не хотел.
— Пошли, — позвал Петрович. — Надо уходить, пока нас кто другой не нашёл.
Матвей кивнул и двинулся за ним.
Они выбирались наружу так же осторожно, как входили — прижимаясь к стенам, замирая на каждом шагу, вслушиваясь в тишину.
Но вокруг было пусто.
Серый свет, пепел, руины — и ни души. Ни «диких», ни «штыков», ни намёка на Шторм. Будто сам город давал им уйти.
Петрович выдохнул, когда они отошли от магазина метров на пятьдесят. Остановился, опёрся спиной о стену полуразрушенного ларька.
— Даже не верится. Первый раз я вижу их ночлежку. Надо валить отсюда, пока везёт, — сказал он. — Быстро, но аккуратно. Не расслабляйся.
Матвей кивнул. Расслабляться он и не думал.
Они пошли.
Сначала быстрым шагом, потом, когда открытое пространство осталось позади, перешли на лёгкий бег. Не тот бег, когда спасаешься от погони, — экономный, размеренный, насколько позволяли тяжёлые рюкзаки и баллоны за спиной.
Усталость наваливалась с каждым шагом. Ноги гудели, плечи резало лямками, но адреналин всё ещё гнал вперёд, не давая остановиться.
Матвей чувствовал вес рюкзака. Там, за спиной, лежали ленты. Целые коробки со светодиодами. Синими. Нужными. Огород можно расширить. Теперь у Веры Павловны будет её огород. Настоящий, большой, с зеленью. С витаминами. С жизнью.