Матвей шёл и считал шаги. Про себя, чтобы не сбиться, не провалиться в липкую тишину, где мысли начинают грызть друг друга. Шаг — раз, шаг — два. Главное — не думать о том, что из-за любого угла может выскочить стая «диких», что патруль «штыков» может ждать за следующим поворотом, что встретят другие «крысы».
Или заговорит Жора.
Он не боялся его. Нет. Жора был своим, даже мёртвый. На самом деле Матвей боялся другого — что однажды поймёт: голос в голове — это не память, не рефлексы, а тихое, неумолимое сползание в пропасть рассудка. Шизофрения. Паранойя. Диагноз, которого в этом мире не ставит только ленивый.
«Хотя — задумался Матвей, перешагивая через трещину в асфальте. — В магазине этот голос пару раз спас мне жизнь. Подсказал, куда смотреть, где опасность. Что это было? Мои рефлексы, упакованные в интонацию Жоры? Или»
Он запнулся, бояясь закончить. Или кто? Или нечто большее, чему нет имени в их выжженном мире?
Он не дал мысли достроиться. Обрубил её, как перерубают канат, на котором раскачиваешься над пропастью. Слишком страшно. Слишком близко к той черте, за которой можно потерять себя окончательно.
«Смотри под ноги. Смотри на Петровича. Думай о живых, а не о мёртвых».
Шаг. Ещё шаг. Впереди маячил силуэт Петровича — живой, настоящий, без фантомных голосов.
Матвей ускорился, отгоняя мысли, которых страшился. Оставив их там, в пыли, под ногами.
Они шли молча. Усталость навалилась на плечи тяжёлым грузом, каждый шаг давался с трудом, но Матвей почти не замечал этого. Мысли были заняты подсчётом шагов.
Впереди, за очередным поворотом, показалась высотка.
Та самая. Которую он стал бояться. Которая стала для него проклятием — тихим, неотвязным, впившимся в память, как тот самый кусок арматуры в тело Жоры.
Матвей сбавил шаг, не в силах отвести взгляд от серой громады.
«Я боюсь её. Хочу избежать, прошмыгнуть незаметно — и всё равно возвращаюсь. Судьба снова и снова выталкивает меня к»
Он не договорил. Да и не нужно было. Он знал, к чему его выталкивает. К Жоре. К тому месту, где всё оборвалось. Где он нажимал на спуск, пока патроны не кончились. Где оставил часть себя навсегда.
Матвей знал, чувствовал шестым чувством, той самой «крысиной» интуицией, которая не раз спасала ему жизнь: чем больше он будет избегать эту высотку, тем сильнее его будет сюда выпихивать. Словно невидимая пружина сжималась с каждым его шагом в сторону — и распрямлялась, возвращая на место.
Он остановился на секунду, перевёл дыхание. Сжал лямки рюкзака.
Матвей напрягся. Каждой клеткой, каждым нервом. Он ждал.
Жора должен был заговорить. Обязательно. Он ведь всегда появлялся в самые неподходящие моменты — едкий, насмешливый, бесцеремонный. Сейчас самое время. Ну же. Сейчас, когда они проходят мимо места, где его сожгли.
Но Жора молчал.
Матвей ждал. Прислушивался к себе, к той пустоте внутри, откуда обычно приходил его голос. Тишина. Только ветер лениво шуршал по улице да пепел хрустел под ногами.
Жора молчал.
«Ну же. Где ты?» — сердце Матвея забилось быстро, ожидая неизбежного. Но неизбежное всё никак не наступало. Оно молчало.