Именно они когда-то понравились Матвею. И остальным, кого судьба сбила в этот подвал, в то, что они теперь называли Семьёй.
И Жоре.
Мысль кольнула — коротко, но больно. Матвей сглотнул.
«Надо продолжать жить, — промелькнуло в голове. — Парень, погрустил — и хватит».
Это был не его голос. Чужой. Но знакомый до боли. Хриплый, низкий, с вечными нотками усталой иронии.
Голос Жоры.
Матвей замер на секунду, прислушиваясь к себе. Голос молчал. Но ощущение, что Жора стоит где-то рядом, за спиной, смотрит на него своим тяжёлым, изучающим взглядом, — это ощущение осталось.
Он заставил губы сложиться в подобие улыбки. Кривоватой, больше похожей на гримасу, но всё же — попытка. Обернулся к двери.
— Не дождёшься, — ответил он Петровичу, и голос прозвучал на удивление ровно. — Жив ещё. Сейчас выйду.
За дверью хмыкнули, и шаги старшего зашаркали по бетону, удаляясь.
Матвей ещё раз взглянул в зеркало. Незнакомец с жёлтой кожей смотрел на него всё так же тяжело.
— Идём, — сказал ему Матвей и отвернулся.
Оделся по ритуалу.
Сначала термобельё — стёганое, с дырами, которое грело ровно настолько, чтобы не замёрзнуть, но не настолько, чтобы вспотеть. Потом основной слой: толстый свитер из свалявшейся шерсти, брюки из брезента, жёсткие, как фанера.
Закончив с одеждой, он подошёл к металлическому ящику. В нём висел его защитный костюм. В день, когда умер Жора, у него не хватило сил раздеться в «жёлтой». С тех пор «костюм» ждал его здесь.
Он начал его одевать.
Это был не гладкий скафандр из учебников по химической защите. Это была франкенштейн-сборка. Части от химзащиты МЧС, сваренные воедино старательными руками Валеры и Семёна. Пластины от бронежилета — на груди и на спине, прикрученные поверх ткани, чтобы держали удар. Самодельные сапоги из толстой резины и кожи — Валера клялся, что подошва выдержит хоть кислоту, хоть гвозди. Швы проклеены и прошиты в три ряда — на каждый миллиметр защиты ушёл час чьей-то жизни.
На спине — баллон сжатого воздуха и блок фильтров. Тяжесть привычная, въевшаяся в плечи.
Маска — списанная авиационная, со сколотым стеклом на левом глазу. Матвей уже привык смотреть одним глазом, сканировать пространство, поворачивая голову чуть шире, чем другие. Герметичность проверял мыльным раствором — обмазал стыки, подул. Пузырей не было.
Пока не было. Сегодня.
Он обернулся и посмотрел в угол. Там, под старой рубашкой, лежала она. Маска Жоры. Чужая, но такая знакомая. Целая, надёжная, герметичная. Та, что могла бы подарить ему ещё месяц жизни, если бы он решился её надеть.
Матвей перевёл взгляд на свою маску — сколотое стекло, потёртые ремни, фильтр, который скоро попросит замены. Если она вообще доживёт до замены.
— Нет, — прошептал он, глядя на кучу вещей в углу. Губы сжались, кулаки сжались, взгляд упёрся в бетонный пол. — Нет…
Но он знал. Знал так же отчётливо, как знал, что вода не прощает разгильдяйства, а Шторм — беспечности. Его маска скоро выйдет из строя. Может, завтра. Может, через неделю. И тогда у него не останется выбора.
«Не боись, — голос Жоры в голове раздался спокойно, будто тот сидел где-то рядом, в своём обычном углу, и протирал ломик промасленной тряпкой. — Омоешь маску — как новенькая будет. Можешь спирту попросить у Валерича, протри как следует, если брезгуешь».