Матвей смотрел на мутную жижу и не понимал.
— Чтобы эта дрянь, — старший постучал по бочке костяшками, — превратилась вот в это, — он кивнул на кружку с чистой водой, которую Матвей всё ещё сжимал в руке, — Валера потратил двое суток.
Голос старшего был ровным, спокойным, без злости. И это было страшнее любого крика.
— Двое суток он качал насосом. Когда крякнул двигатель, и мы не нашли ему замену. Фильтровал через песок, через уголь, через самодельные мембраны. Двое суток его времени и сил, которые он не потратил на починку генератора. Не проверил проводку в жилом отсеке. Не поднялся на крышу, глянуть, как там ветряк. Не проинспектировал аккумуляторную. Не помог Семёну с вентиляцией. Потому что он делал воду. Для тебя.
Старший замолчал, давая словам осесть в голове.
— А теперь представь. Таких кружек нужно двадцать в день. На всех. На питьё. На еду. На обработку ран, когда кто-то приползает с вылазки весь в крови и грязи. А бочка — одна. И насос — один. И Валера — один.
Он взял у Матвея кружку — осторожно, будто это было не стекло, а что-то бесконечно хрупкое. И медленно, церемонно, глядя Матвею в глаза, вылил остатки воды обратно в общий бак.
— Когда Шторм вернётся, и мы будем сидеть внутри и изнывать от безделья, тогда. Тогда ты однажды спустишься ещё ниже. — старший ткнул пальцем в пол. — и будешь целый день качать насосы. Я попрошу ради этого отключить двигатель. Чтобы ты понял цену каждой капли.
Матвей понял.
С тех пор он даже во сне чувствовал вес воды. Её цену, её стоимость, её рукотворность. Каждая капля была не просто жидкостью — она была временем. Чьим-то временем. Чьей-то жизнью.
И сейчас, вытирая лицо влажной тряпкой, Матвей думал не о том, как хорошо смыть с себя липкую усталость. Он думал о том, что эта влага на его щеках, эти капли, падающие в ржавую раковину, — это часы жизни Валеры.
Он аккуратно, стараясь не пролить ни капли, отжал тряпку обратно в бутылку. Вода, пусть грязная, ещё пригодится. Для технических нужд. Для чего угодно.
Потому что вода не прощает разгильдяйства.
Он медленно поднял голову.
Из куска мутного зеркала, прикрученного к стене ржавыми саморезами, на него смотрел незнакомец. Жёлтая кожа, как у старого пергамента, впалые щёки, глаза с красными прожилками — сеть лопнувших сосудов, память о недосыпе, голоде и постоянном напряжении. Короткие жёсткие волосы торчали неопрятным ёжиком.
Двадцать пять лет. А выглядел на сорок.
Матвей задержал взгляд на собственном отражении, пытаясь найти в нём хоть что-то от того парня, который когда-то жил в другом мире. От того парня, который работал тестировщиком в IT-компании. Не нашёл.
В дверь постучали.
Коротко. Требовательно. Три удара костяшками по металлу.
— Ты как там? Не сдох ещё? — раздался хриплый мужской голос из-за двери. — Собирайся. Хватит дрыхнуть. Перед ужином надо наружу нос показать. Остатки сухарей собирать.
Петрович.
Старший. Глава Семьи. Гора, к которой штормом прибило всех остальных. Прожжённый жизнью мужик, из тех, кто либо выживает в любых условиях, либо не живёт вообще. С принципами. Железобетонными, простыми, как лом, и — Матвей давно это понял — правильными. Не для прошлого мира. Для того, который наступил сейчас, эти принципы были единственным якорем.