Наступила пауза. Последняя. Ритуальная.
Они переглянулись сквозь мутные стёкла шлемов. Петрович кивнул — коротко, по-своему. Матвей ответил тем же. Проверили крепления оружия — привычным, въевшимся в мышечную память движением. Глубже вдохнули рециркулируемый воздух своих автономных систем.
Всё. Отступать некуда.
Семён, не оборачиваясь, прошёл вперёд, к подобию перископа — мутной линзе, выведенной сквозь толщу бетона наружу. Прильнул к ней. Замер.
Минута.
Матвей считал про себя, глядя на его напряжённую спину. Семён не шевелился, только дыхание, наверное, сбилось — по тому, как чуть подрагивали лопатки под резиной.
Полторы минуты.
Потом Семён оторвался от перископа, обернулся и коротко кивнул.
И, не говоря ни слова, пошёл к главной двери.
Дверь из «серой» на улицу была тяжёлой. Не просто тяжёлой — многослойной, сбитой из листов стали, проклеенной резиной, обложенной свинцом. Матвей упёрся плечом, Петрович помог с другой стороны — и створка медленно, с глухим стоном, пошла на себя, открывая мир снаружи.
Глава 7
Свет, хлынувший внутрь, не был солнечным.
Таким светом солнце не светит. Тусклый, грязно-жёлтый, он лился сквозь плотную завесу, словно смотришь сквозь толстое, закопчённое тысячами пожаров стекло. В нём не было тепла. Не было жизни. Было только тусклое, равнодушное освещение мира, который давно умер, но почему-то продолжал существовать.
Сезон северных штормов затянулся.
Оттуда, с севера, где вся местность давно была помечена на картах как «чёрная зона», ветра дули уже второй месяц. Никто не знал, что там произошло. Никто не хотел узнавать. Но ветер знал. Ветер нёс вести — смертельные, радиоактивные, въедающиеся в лёгкие. Он хотел поделиться своими знаниями.
Несколько дней назад ветер сначала сменил направление, а потом ослаб. Стих. Затаился. Этим надо было пользоваться. Ещё одно простое правило, которое выучил каждый обитатель подвала: если «крысы» отсиживаются дома, боятся высунуть нос наружу — Семья умирает. Выходить надо всегда. Выходить надо, даже когда не хочется. Даже когда внутри всё кричит: «Не сегодня, только не сегодня».
Матвей сделал шаг наружу.
Мир по ту сторону двери состоял из оттенков серого и жёлтого. Других цветов природа больше не производила. Небо висело низко, ядовито-бурое, плотное, как крышка гроба. Неподвижное. Мёртвое. С него медленно, не переставая ни на минуту, сыпалась мелкая сухая пыль.
Не снег. Пепел.
Он оседал на всё — на плечи, на шлемы, на стволы оружия. Покрывал мир однородным, бесконечным саваном. Огрызки фонарей на бывшей улице торчали из этого савана чёрными, обугленными когтями, протыкающими серую пелену в бессильной попытке за что-то уцепиться. Дома вдоль дороги превратились в тени. Некоторые — в оплавленные груды кирпича, в которых только по очертаниям можно было угадать, что здесь когда-то жили люди.
Воздух был мёртв.
Ни звука. Ни птиц, ни ветра, ни далёкого гула машин — ничего, к чему привыкло ухо человека из прошлого. Только этот вечный, тихий шелест. Шелест падающего пепла под редкие, почти неслышные завывания ослабшего ветра.