Матвей замер, лихорадочно просчитывая варианты. Руки чужака были пусты. Но это ничего не значило. Оружие могло быть на поясе, за спиной, в тени балкона, где мог прятаться кто-то ещё. Второй. Третий. Целая группа.
Петрович, поднявшись на площадку, тоже увидел фигуру. Замер на секунду, оценивая, и медленно — очень медленно, чтобы не спровоцировать — поднял руку в своей трёхпалой, самодельной перчатке.
Жест приветствия. Жест проверки. Если там человек, он поймёт.
Фигура на балконе ответила.
Так же медленно, так же плавно подняла руку. И растопырила пять пальцев. Чётко, широко, чтобы было видно сквозь пелену падающего пепла.
Они простояли так минуту.
Целую минуту — бесконечную, выматывающую, полную вопросов, на которые не было ответов. Пятьдесят метров мёртвого воздуха, вечно падающий пепел и три фигуры, застывшие в безмолвном диалоге.
Кто это? Откуда? Зачем пришёл?
Выжившие из какого-то бункера, о которых никто не знал? Разведчики другой Семьи, другой группы? Военные? Учёные, прятавшиеся всё это время в лабораториях? Вольные торговцы, о которых постоянно ходили слухи?
Или просто призрак? Галлюцинация, рождённая усталостью, голодом и фоновой радиацией, которая потихоньку плавит мозг?
Вопросы рождались, громоздились друг на друга и умирали, не находя ответа.
И тогда фигура сделала движение, от которого у Матвея похолодела спина.
Она опустила руку. Медленно, плавно провела ладонью по засыпанному пеплом перилу балкона. Движение было почти ласковым — так гладят кошку или проверяют, чисто ли вытерта столешница.
На тёмном, облезлом металле, покрытом слоем грязи и пепла, осталась полоса.
Идеально чистая. Влажно поблёскивающая. Ни пылинки, ни соринки.
Как будто перила протёрли мокрой тряпкой. Или как будто сам материал костюма — этот непорочно-белый, зеркально-чистый скафандр — отталкивал грязь мира, не позволял ей прикасаться к себе.
Фигура замерла на секунду, словно давая им возможность рассмотреть эту полосу. А затем, не оборачиваясь, скользнула в тёмный провал разбитой балконной двери — и растворилась в нём. Бесшумно. Плавно. Будто её и не было.
Матвей перевёл взгляд на Петровича.
— Кто это? — шёпотом, боясь говорить громко, спросил он.
Тот лишь осторожно покачал головой внутри шлема — движение, почти незаметное со стороны. Рука его всё ещё была полусогнута в неоконченном жесте. Медленно, словно через силу, он опустил её и сжал в кулак.
— Не знаю, кто это, — голос Петровича в наушниках прозвучал хрипло, сдавленно, как будто горло внезапно пересохло. — Но он мне не нравится.
Он помолчал, глядя на тёмный проём, где скрылась фигура.
— К сожалению, обрез на такой дистанции бесполезен. Так бы…
Он не закончил. Но Матвей понял.
Они видели оба. Значит, это не галлюцинация. Значит, это был знак.
Но какой? Вызов? Предупреждение? Проявление силы? Или просто странная привычка существа, для которого их мир — грязный, серый, мёртвый — был всего лишь поверхностью, которую можно стереть одним движением, вернув ей первозданную чистоту?
В их мире всё, что было незнакомо, было опасностью. А этот жест был не просто незнаком. Он был символом. Непонятным и оттого — самым страшным.