— Помню, — сказал он голосом, в котором звенела уверенность.
Матвей подпрыгнул три раза на месте и замахал левой рукой — чётко, утрированно, чтобы жест был виден даже сквозь заляпанное стекло.
Тайный знак. Каждый раз — разный. Эфемерная гарантия, рассчитанная на то, что «крыса» в защитном костюме — это действительно их «крыса», и она не сдала свою Семью. А если сдала и привела беду к порогу, то у неё хватит смелости показать неправильный сигнал. Или смелости не хватит, и тогда
За дверью лязгнуло. Знакомый, въевшийся в память скрежет ржавого механизма, и тяжёлое полотнище, обшитое свинцом, медленно отъехало в сторону.
В проёме стоял Семён.
Опираясь на культю, придерживая рукой обрез, висящий на ремне через плечо. Лицо в противогазе, обезображенное старыми ожогами с левой стороны, не выражало ничего, кроме усталой, привычной бдительности. Он смотрел на них так, будто видел впервые. Или в последний раз.
Они вошли, помогли закрыть дверь — навалились вдвоём, пока Семён защёлкивал засовы.
— Живы, — констатировал Семён хрипло, отступая на шаг и давая им протиснуться в «серую». — Вернулись.
Его взгляд, быстрый и цепкий, сканировал их с ног до головы. Отмечал целостность костюмов, отсутствие посторонних предметов в складках комбинезона, чистоту стёкол, ровность дыхания.
— Какой фон у высотки? — спросил он, не дожидаясь, пока они отдышатся.
— Жёлтый. Стабильно, — отбарабанил Матвей, отключая систему подачи воздуха. Моторчик за спиной затих, и в наступившей тишине он услышал, как гудит вентиляция где-то в глубине подвала.
Воздух «серой» ударил в лицо — тяжёлый, спёртый, пахнущий химической горечью и вездесущей пылью. Матвей вдохнул глубоко, позволяя лёгким вспомнить, что такое дышать без фильтра.
— Он всегда стабильный, пока не прыгнет, — проворчал Семён, закрывая дверь и методично щёлкая засовами. Один, второй, третий. Ритуал, от которого становилось приятно. — Следы «диких» или военных заметили?
— «Диких» не видели, — Петрович уже скинул рюкзак и теперь разминал затёкшие плечи. — Сами чуть дикими не стали. — Он глянул на Матвея, и в этом взгляде мелькнуло что-то — то ли усталая усмешка, то ли предостережение. — Молодой потом расскажет. Но это не главное
Он сделал паузу, и Матвей почувствовал, как воздух в комнате стал гуще, плотнее. Семён, сидевший у стены, подался вперёд, насторожившись.
— Следы военных попадались, старые. Но это тоже, так, мелочи.
Петрович помолчал ещё секунду, давая словам осесть, а потом глухо добавил:
— Главное — заметили чужака в заводском скафандре, белом, как школьный мел в моём детстве. Совсем рядом. И он заметил нас.
Матвей вздрогнул. Встреча с незнакомцем в белом скафандре, тот самый момент, когда они меняли фильтры, — всё это вылетело из головы. Кутерьма последней вылазки, поход по местам, где он был с Жорой, его собственное приключение с «веселухой» — всё это вытравило из него главное.
А главное было там. На балконе. В зеркальном шлеме.
Семён замер. Для него эта новость была сродни взрыву атомной бомбы. Лицо его, и без того изрезанное шрамами и морщинами, стало каменным. Только желваки заходили под кожей.