Механик понял, что перегнул. Запнулся на полуслове, замялся.
— Это — он кашлянул в кулак, отводя глаза. — Лучше стало. Не идеально, но лучше. — Он потоптался на месте, вспоминая, что надо сказать ещё что-то. — Молодцы, — выдавил он наконец. — Спасибо.
Петрович улыбнулся.
Устало, но довольно. Как человек, которого наконец-то похвалили за работу, которую он и так должен был сделать. И для Валеры, и для себя. Для Семьи.
— Вот, — сказал он, обводя взглядом и Валеру, и Семёна, и Матвея. — Доброе слово и кошке приятно. — Он добродушно засмеялся.
Матвей смотрел на них — мокрых, грязных, уставших до предела, но живых, — и чувствовал, как внутри понемногу отпускает. Чужак в белом скафандре остался там, снаружи. А здесь были свои. Со своими привычками, своей воркотнёй, своей, пусть и тяжёлой, но жизнью.
Он снял шлем и вдохнул полной грудью. Воздух «жёлтой» пах резиной, мылом и Валериной химией. Но после фильтров и пепла он казался почти сладким.
Не обращая внимания на его бурчание, Семён увёл Валеру в глубину подвала — там, в технических отсеках, у механика вечно что-то текло, гудело или разваливалось.
Матвей с Петровичем остались в «жёлтой».
Медленно, с трудом расстёгивая неподатливые застёжки, они стянули с себя тяжеленые костюмы. Матвей вздохнул с облегчением — будто сбросил с плеч целый мир. Тело стало почти невесомым, только плечо ныло тупой, въевшейся болью, а в правой ноге тянуло знакомо и противно — та самая усталость, которая уже не проходила до конца, только затихала на время.
Матвей прислушался к себе. К той пустоте внутри, где последнее время звучал голос Жоры. Тихо. Ни шёпота, ни смешка, ни едкого замечания. С того самого момента, как он взялся за дверь в яме, голос молчал. Исчез. Растворился в сладковатом дурмане, который едва не убил его.
Матвей выдохнул. Медленно, глубоко, будто пробуя воздух на вкус.
— Ну и отлично. — прошептал он самому себе
Петрович, не теряя времени, расстегнул свой защитный рюкзак и начал аккуратно перекладывать добычу в чистый холщовый мешок — чтобы доставить в гостиную добычу без лишней пыли. Таков был закон этой Семьи: «крысы» показывают улов всем, при всех. Никаких тайных карманов, никакого утаивания, никаких «это моё». Доверие было крепкой нитью, скрепляющей их в этом бетонном коконе, и её нельзя было рвать.
Мешок наполнился, издавая мягкий, обещающий шорох.
Они прошли по длинному, тускло освещённому коридору, мимо закрытых дверей — личных углов, отвоёванных у сырого бетона, — и вошли в гостиную.
Глава 10
Дом.
Запах ударил в ноздри: затхлость, человеческий пот, сладковатый дым буржуйки и густой, удушливый аромат варёной перловки — той, что давала иллюзию сытости. Гостиная была разбита на условные «комнаты» занавесками из одеял и фанерными щитами. Они были предназначены для тех, кто не хотел сидеть в холоде и одиночестве личных бетонных комнат, расположенных в коридоре.
В центре гостиной, у трубы, уходящей в кирпичный дымоход, стояла буржуйка. Возле неё, помешивая что-то в закопчённом котле, сидела Вера Павловна. Жена Петровича. Худая, как тень, с вечно опущенными плечами и взглядом, устремлённым в никуда. Она редко говорила. Чаще — кивала. Но без её молчаливого присутствия подвал казался бы пустым, даже если бы в нём находились все и кричали.