Он опять покачал головой.
Тогда Ирка перелистнула ещё. Её палец остановился на большой, мрачной картинке. Ворон. Чёрный, с умным, колючим взглядом. Она посмотрела на Петровича, потом на дверь в коридор, за которым была тьма, и решительно ткнула пальцем в ворона, а потом в Петровича.
«Вот это — ты!»
По тесному подвалу прокатился сдавленный, хриплый смешок.
Засмеялся Семён у двери. Потом фыркнул Валера над своим насосом. Даже Вера Павловна, обычно безучастная, коротко улыбнулась, прикрыв рот ладонью. Матвей почувствовал, как на его губах, против воли, расползается улыбка. Горькая, как полынь, но самая настоящая.
— Точно, птаха, — хрипло рассмеялся Петрович, и его лицо, изрезанное морщинами, на миг стало молодым. — Эти — никуда не делись. Крепкие, зубастые. Наши птицы.
Он обвёл взглядом всех — Семёна, Валеру, Веру Павловну, Матвея.
— И мы — одни из них.
Ирка сияла. Они были воронами этого нового мира. Не соловьями. Не ласточками. Но вороны тоже живут. Тоже цепкие, умные и не сдаются. В её детской, беззвучной логике таилось странное утешение.
— Мать! — Петрович протянул Вере Павловне банки. — Это тебе. Сделай что-нибудь на ужин. Как ты умеешь. Вкусно и сытно!
Вера Павловна взяла консервы, кивнула мужу. Её губы дрогнули в слабой попытке улыбки. Это было её «молодец» и «спасибо» — всё, что она могла дать в ответ на его тяжёлый труд.
Матвей смотрел на неё, и в голове его сам собой родился образ.
Древняя пещера. Костёр, обложенный камнями, пляшет в темноте. Женщина в звериных шкурах поддерживает огонь, а вокруг неё вьются чумазые дети. Входит охотник — уставший, пропахший кровью и потом. Женщина поднимает глаза на него, замечает в его руках добычу. Он с гордостью протягивает ей кусок освежёванного мяса. Она издаёт гортанный звук — нечто среднее между рычанием и одобрением. «Молодец!»
Матвей улыбнулся своим мыслям. Прошли сотни тысяч лет. Рухнули цивилизации, империи, сгорели города, изменился сам воздух, которым они дышат. А охотник всё так же должен приносить добычу в свою пещеру. И женщина всё так же встречает его у очага.
Ничего по-настоящему важного не изменилось.
Он повернулся к печке, погрел руки над огнём. Тело ныло — спина, плечо, и особенно правая нога, которая в последнее время подводила всё чаще. Первый звоночек хронического облучения? Он поймал на себе взгляд Веры Павловны — успокаивающий и всевидящий одновременно. Она знала. Все они знали друг о друге больше, чем хотели бы.
Она подошла к нему, коснулась плеча.
— Тебе бы поменьше времени проводить снаружи, — сказала тихо, почти шёпотом. — И выпьешь сегодня мою долю чая. Молчи. Тебе нужнее.
Матвей хотел возразить, но она уже отошла к плите, не слушая.
Сегодня ужин был царским.
Каша с консервами в масле. Ели медленно, растягивая каждую ложку, смакуя непривычный вкус жира и соли. Шутили, смеялись. Ирка сидела рядом с Верой Павловной, её плечо касалось плеча женщины. Иногда девочка вздрагивала — чувствовала сквозь толщу бетона и стен гудение ветра. Она была их живым датчиком вибраций, безошибочным и чутким.