— А «дикие»? — вдруг спросила Вера Павловна.
Её голос — тихий, плоский, как стук камешка о стекло — разрезал тишину. Она смотрела не на мужа, а куда-то в пространство перед собой, но все понимали: она пыталась переключить его мысли. Увести от пропасти, в которую он только что заглянул, размышляя о светодиодах и медленном угасании.
— Что с «дикими»? — уточнила она.
— Ближе не подходили, — ответил Петрович и прокашлялся. Голос его ещё хранил следы недавнего напряжения, но говорил он уже ровно, деловито. — Но следы видел у гаражей, там, где пепел на копится. Свежие. Копались в ржавом железе. Голодные. Они всегда голодные.
— А «веселуха»? Новые места не встречали? — поинтересовался Семён из своего угла. — Где она там — и «диких» жди.
Петрович разгладил карту на столе, сел на табурет.
— Возле трансформаторной видели новые места с «веселухой», — он ткнул пальцем в точку на обоях. — До Шторма там было чисто. Я там лично проходил, запомнил.
— Вот тут тоже, — Матвей потянулся к карте, показывая. — На остановке, где Жора
Рука дрогнула. Он сглотнул, но заставил себя продолжить:
— Там тоже «ржавая земля» появилась.
— Значит, «веселуха» там вскоре прорастёт, — буркнул Семён.
— Откуда она здесь вообще взялась? — спросил Валера, отрываясь от своих проводов. — Сроду здесь такого не было. То ли мох, то ли лишай, то ли ещё что.
— Чёрт его знает, — проворчал Петрович. — А то, что он растёт в местах, где фонит не по-детски, это нам в плюс. Издалека видно — обойти можно.
Из темноты у двери раздался сухой, как треск сухаря, смешок Семёна.
— Обойти — повторил он, и в его голосе не было ни капли веселья. — Оно, конечно, видно. Пока пятно с ладонь. А потом оглянуться не успеешь — всё вокруг уже им поросло, как рыжей проказой. И не просто растёт.
Он замолчал. В тишине было слышно, как он с силой проводит ладонью по щетине на щеках — резкий, нервный звук.
— До того как к Петровичу прибиться, был я в одной шайке-лейке, — начал Семён, и голос его стал низким, монотонным, будто он зачитывал протокол. — И был там некто Сашка-электрик. Отчаянный мужичок.
Он вздохнул тяжело, всей грудью, погружаясь в воспоминания.
— Полез он как-то в один подвал за медным кабелем. А там на стене «веселуха» цвела. Пятнышко, с кулак. Мы ему: «Саш, не надо, там фон зашкаливает». А он махнул рукой: «Да плевать, проскочу за пять минут, маску не буду даже одевать. Проветрится».
Семён сделал паузу. В ней явственно слышалось его тяжёлое, свистящее дыхание.
— Не вышел он из подвала. Нам боязно было, не полезли туда сразу. Через неделю рискнули. Когда раздобыли противогазов.
Он замолчал снова, и тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.
— Нашли его в том же подвале. Не умер. Сидел, прислонившись к стене. И улыбался. Широкая такая, дурацкая улыбка, до ушей. А изо рта изо рта у него торчали и вниз по подбородку струились тонкие, ярко-рыжие ростки. Тот же мох. Он пророс. Изнутри.
В гостиной стояла гробовая тишина.
Даже Вера Павловна будто перестала дышать, уставившись в одну точку. Ирка притихла, широко раскрыв глаза. Она не слышала слов, но видела лица — и этого было достаточно, чтобы понять: случилось что-то страшное.