Выделенная ей часть подвала состояла из двух небольших помещений: комнатка для стерилизации и хранения припасов — и угол за занавеской из старого одеяла, где они с Иркой спали, прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. В центре всего этого стояла печка-буржуйка, которую она кормила щепками и сухими ветками, которые иногда приносили мужчины. Здесь пахло не пылью и страхом, как в «серой» зоне. Здесь пахло кипящей водой, травяными настоями и слабым, едва уловимым запахом спирта, который выделили ей.
Вера Павловна не только стирала. Она ещё и стерилизовала.
Клочки марли, обрывки бинтов, старые тряпки, разрезанные на лоскуты, — всё это кипело в жестяном тазу над огнём. Пузырьки пара поднимались над водой, лопались, и в этом шипении ей слышалось обещание: в следующий раз, когда ржавый гвоздь или острая арматура вопьётся в чью-то плоть, у них будет чем перевязать рану. Хоть какое-то подобие чистоты. Хоть призрачный шанс на то, что гангрена не сожрёт человека заживо.
Ирка сидела рядом на корточках, неотрывно следя за её руками.
Девочка подавала щипцы — неловкие, самодельные, стянутые резинкой, два деревянных бруска с пружиной у основания. Валерий когда-то смастерил их, перебрав весь хлам в подвале. Ирка не слышала шипения пара, но видела, как дрожит воздух над тазом, и чувствовала исходящий жар кожей. Она училась. Училась быть глазами и руками там, где не работали уши. Каждое движение Веры Павловны девочка впитывала в себя, как сухая земля впитывает воду. Она знала — это важно. Это помогает другим. Это делает её нужной.
Отдельным фронтом у неё была коллекция лекарств. Аптечка Веры Павловны была священной реликвией.
Несколько флаконов, плотно закупоренных, с выцветшими, почти стёршимися этикетками. Йод, зелёнка, перекись водорода — капли, которые она отмеряла с ювелирной точностью, зная, что новых не будет никогда. Горсть таблеток антибиотика, спрятанных глубже всего, в отдельной коробочке, обёрнутой в полиэтилен. Все — давно просроченные, на годы, а то и на десятилетия. Но другого не было. И не предвиделось.
Она знала цену каждой грануле, каждой капле. Знала, что её фронт — это не атака, а оборона. Оборона от гангрены, которая могла сожрать ногу за неделю. От заражения крови, которое убивало за три дня, если вовремя не заметить красноту вокруг раны. От лихорадки, валившей самых сильных мужиков. И от цинги. Особенно от цинги.
Потому что еда в её ведении была не просто топливом. Она была оружием.
Вера Павловна умела растягивать банку тушёнки на неделю, вываривая мясо до тех пор, пока волокна не переставали чувствоваться на языке, а бульон не становился прозрачным, как слеза. Из жёсткой, как камень, перловки она делала подобие каши, добавляя щепотку драгоценной соли и приправы — сушёные корешки, найденные когда-то в заброшенной кухне, листья, о которых только она знала, что они не ядовиты. Она старалась вкусом приправ создать иллюзию разнообразия. Чтобы люди, жующие свою скудную порцию, хоть на минуту забыли, что едят они одно и то же уже который месяц.
Но её мозг, заточенный в тихое, методичное тело, требовал большего.