— Ага. И с горки покатаемся, и дрова принесём.
— Ну, ну, — Семён хмыкнул и вернулся к книге. А они принялись натягивать защитные костюмы.
Путь до детского садика занял часа полтора. Он возник из пепельной мглы неожиданно — трёхэтажное здание с широкими, выбитыми окнами, но стены стояли крепко, не тронутые временем или Штормом. Когда-то здесь звенели детские голоса, бегали малыши, воспитательницы читали сказки. Теперь из окон торчали огрызки арматуры, а на пороге валялась перевёрнутая железная скамеечка, покрытая толстым слоем пепла — маленький памятник миру, который исчез навсегда.
Петрович остановился, снял санки со спины. Матвей встал рядом, ожидая, с какого блока они начнут работу. Но Петрович вдруг тихонько охнул, схватился за бок.
— Ты чего? — насторожился Матвей.
— Подожди, — Петрович прислушался к себе. Лицо его сморщилось, он пощупал грудь, потом потёр поясницу. — Что-то кости заломило ни с того ни с сего. Как бы погода не испортилась.
Матвей знал эту их с Семёном особенность. Без всяких гидрометцентров, без спутников, по поведению своих старых, битых костей они ставили прогнозы точнее любых приборов. Если Семён говорил «завтра будет ветер», значит, завтра будет ветер. Если Петрович хватался за поясницу — жди перемены.
— Может, вернёмся? — предложил Матвей.
Петрович помялся. Посмотрел на здание, на санки, на пустую, засыпанную пеплом улицу. Где-то вдалеке завыл ветер — или показалось?
— Что-то мне не по себе, — признался он. — Как будто торопит кто-то. Давай по-быстрому. Насобираем дров на одну ходку — и домой. Столько шли, с пустыми руками возвращаться… сам понимаешь.
Матвей кивнул. Понимал. Рисковать приходилось всегда, и каждый раз это был выбор между «может, пронесёт» и «а вдруг не пронесёт». Только вот цена ошибки росла с каждым Штормом.
Они вошли внутрь.
Разруха здесь была такой же, как везде. Перевёрнутые шкафы, разбросанные вещи, битое стекло под ногами. Стены в коридорах хранили следы детского творчества — выцветшие рисунки, аппликации из цветной бумаги, которая давно превратилась в труху.
Но мебель — деревянная мебель — действительно была. Стулья, столы, кроватки — всё это валялось в кучах, поломанное, расколотое, но отлично подходящее для растопки. Настоящее дерево, не то прессованное дерьмо, которое только чадит и воняет химией.
— Богато, — довольно крякнул Петрович, поднимая сломанный стул. — Тут на месяц работы, если не на два.
Он оглянулся на дверной проём, за которым клубилась пепельная мгла. Ветер усиливался — или просто казалось?
— Давай быстро. Чувствую я, надо нам отсюда убираться.
Они принялись собирать обломки, складывая в санки. Работали быстро, молча, только хруст дерева да скрежет металла нарушали мёртвую тишину.
— Гляну, чего в соседнем помещении, — сказал Петрович, закончив с загрузкой своих саней.
Он подошёл к железной двери, ведущей в глубь здания. Внимательно осмотрел косяк, проверил, нет ли растяжек. Достал из-за пояса моток тонкого троса, привязал к ручке, отошёл за угол и резко дёрнул.
Дверь распахнулась с протяжным скрипом. Никаких ловушек не сработало.