Это было странное чувство — сквозь сон, сквозь тяжёлую пелену усталости, которая так и не отпускала до конца после последней вылазки. Он ещё не открыл глаза, но уже знал: рядом кто-то есть.
Потом пришли звуки.
Вера Павловна возилась у печки. Узнаваемый, привычный до боли звук: лязг заслонки, шорох щепок, которые она подбрасывала в жадное жерло, тихое шипение — закипала вода в кастрюле. Этот звук был таким же постоянным, как тиканье дозиметра в «жёлтой». Звук жизни.
Матвей открыл глаза.
Ирка сидела рядом на корточках, подобрав под себя ноги, и смотрела на него в упор. Серьёзно, без улыбки, своими большими серыми глазами, в которых всегда было чуть больше понимания, чем положено ребёнку её возраста. Она не шевелилась, только пальцы теребили край старого одеяла, которым он укрывался.
Он моргнул, прогоняя остатки сна. Ирка качнулась вперёд, поймала его взгляд и медленно, чётко, одними губами, беззвучно спросила:
«Пойдёшь сегодня на улицу?»
Она умела читать не только по губам — она умела читать по лицам. По глазам. По тому, как человек дышит. Но вопрос был задан, и Матвей понял его без слов. Она спрашивала не про вылазку. Она спрашивала про другое: «Ты вернёшься?»
Матвей кивнул.
Коротко. Один раз. Твёрдо.
Одним движением дал два ответа. И оба — «Да».
Ирка улыбнулась. Тихо, беззвучно, одними уголками губ, но в этой улыбке было столько света, сколько не давали все их самодельные лампы вместе взятые. Она тут же отвернулась и засеменила к печке, к Вере Павловне, будто получила всё, что хотела.
Матвей смотрел ей вслед и вдруг поймал себя на мысли, от которой внутри всё сжалось.
Он привык.
Привык к этому подвалу. К запаху сырости и дыма, который въелся в одежду. К вечному гулу вентиляции. К тому, как Вера Павловна возится у печки, как Семён кашляет в своём углу, как Валера бормочет над очередной железкой. К теплу, которое даёт буржуйка, и к холоду за занавеской. К Иркиным беззвучным вопросам.
Привык. Как к дому.
А домом это место становиться не должно. Дом — это там, где можно выйти на улицу и не бояться, что ветер сдерёт кожу. Где светит солнце, а не красные и синие диоды. Где пахнет травой, а не хлоркой и кипячёными бинтами.
Но другого дома не было. И не будет. И привыкать придётся. Чтобы выжить.
Прежде чем встать, он подвигал пальцами ног. Ноющая боль в стопе стала отступать. Он подвигал стопой. Боль затерялась, растворившись в проснувшемся теле.
Он сел на койке, спустил ноги на холодный бетон. Тело отозвалось привычной ломотой в плече — память о той драке, когда Жора ещё был жив. Он потёр плечо ладонью, и это движение тоже стало привычным. Ритуалом.
За занавеской уже слышались голоса. Валера ворчал на что-то, Семён кашлянул и выругался сквозь зубы. Петрович молчал — его голос включался только когда надо было решать.
Матвей встал, натянул свитер — толстый, шерстяной, с дырой на локте, которую Вера Павловна заштопала так аккуратно, что дыра стала почти незаметной. Ещё один штрих её войны за нормальность.
Он отодвинул занавеску и вышел в гостиную.
Яркий свет резанул по глазам — Вера Павловна зажгла верхнюю лампу. Обычно она экономила, но сегодня, видимо, был особый случай. Или просто она знала, что мужикам предстоит тяжёлый день, и хотела, чтобы они начали его не в темноте.