Эфенбах метания мои заметил и спрашивает, неужто я в сыскном служить не хочу? Ну, тут я ему всё, как на духу, и выложил: про инвалида отца, про мать белошвейку с больными руками, про суженную свою, про её родителя-сквалыгу и про планы оставить коронную службу. Выслушал меня Эфенбах, а после забрал заявление и порвал. С завтрашнего дня, говорит, ко мне поступаешь. А через месяц, если покажешь себя молодцом, я тебя в университет на экстернат устрою за казённый кошт. Послужишь годок – в чине двину, а там уж и сам к твоему лавочнику пойду тебя сватать. Так всё и случилось. Через год с небольшим поженились мы с моей милою. А ещё через полгода её не стало… Тиф тогда в Москве лютовал… За три дня сгорела моя Варенька…
Анатолий Витальевич прерывисто вздохнул, отвернулся от друзей, немного помолчал и ровным бесцветным голосом закончил:
– Долго я горевал по ней. Потом как-то сгладилось. Но другой такой, чтобы под венец, уже не встретил. Были, конечно, зазнобы, но всё не то… Так, видать, бобылём век свой и проживу.
Не успел он договорить, как со стороны Китай-города послышались цоканье подков и шелест добротных колёс на дутиках.
Друзья отступили поглубже в тень и затаились.
Ладная коляска подкатила к воротам Носовского подворья, и из неё степенно вышла солидная особа духовного сана со свёртком под мышкой. Батюшка протянул извозчику плату и, благословляя, перекрестил.
– Добавить бы надо, ваше преподобие, – просительно проблеял возница.
– Не собирай себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут80 … – назидательно пропел поп и ещё раз осенил извозчика крёстным знамением. – Господь с тобою, сын мой!
– Э-э… Холера! – обижено проныл лихач и непочтительно плюнул вслед удалявшемуся преподобию. – Чтоб тебе самому нутро ржа проела! Моль скуфийная!
– Он, – шепнул Терентьев и взглянул на часы. – Минут через десять пойдём.
Вскоре после того, как фальшивый поп неспешно скрылся в воротах подворья, оттуда вынырнул гружённый гроссбухами приказчик, бубнивший что-то плаксиво-сердитое. Малый, видать, получил серьёзный нагоняй от хозяина и был так взнервлён, что даже разронял свою бухгалтерию. Помянув непочтительным словом родительницу своего работодателя, приказчик собрал гроссбухи и размашистым шагом зашагал вверх по переулку.
– Ага… Зашёл к Киршнеру, – прокомментировал Анатолий Витальевич, считав условный сигнал лжеприказчика, роль которого исполнял болтливый агент Ларионов.
Спустя пять минут в Космодамианском переулке произошло малоприметное, но чёткое движение полутёмных, почти неслышных теней. Несколько человек нырнули в арку подворья, ещё несколько материализовались вдоль переулка, отрезая мазурикам пути к отходу, приди в их бедовые головы дурацкая идея сбежать.
Помощник начальника московской сыскной полиции неспешным слегка вальяжным шагом вышел из-под прикрытия стены Храма Космы и Дамиана Римских и двинулся в резиденцию короля немецких контрабандистов и барышников. Руднев с Белецким последовали за ним.
Друзья ещё поднимались по лестнице, когда со второго этажа, где располагалась квартира герра Киршнера, раздался грохот выбитой двери, женский визг и громогласный окрик: «Полиция! Не с места! Стволы и ножи на пол!»