Не дожидаясь ответа, она с мягкой улыбкой добавила:
– Это хорошо, что я тебе нравлюсь, Дмитрий. Значит, ты сможешь нарисовать меня красивой.
В мастерской Шарлотта деловито забрала саквояж из рук лакея и спросила:
– Где я могу переодеться?
Дмитрий Николаевич растерялся.
– Для натурщиц предназначена вон та ширма в углу, но боюсь, тебе это будет неудобно… Позволь, я позову горничную. Она проводит тебя в гостевую комнату и поможет тебе…
– В этом нет необходимости! – отмахнулась мадам Атталь.
Она проворно отколола шпильки и сбросила свою восхитительную шляпу на руки Дмитрию Николаевичу.
– Не вздумай помять её, Дмитрий, – строго приказала она. – На ваши деньги она стоит триста рублей. Да и все лучшие шляпники Парижа нынче сидят в окопах, так что новой мне не заполучить до окончания войны.
Француженка подхватила саквояж и удалилась за ширму.
Руднев обвёл свою мастерскую озадаченным взглядом, тщась отыскать в этом царстве хаоса достойное место для шляпки за три катеньки49 и, не найдя ничего более приемлемого, пристроил её на потёртом и рябом от краски и растворителей кожаном диване поверх старых альбомов. Туда же он скинул свои пиджак, жилет, галстук и сорочку и облачился в длинную перепачканную краской холщовую блузу с широким воротом и спущенными рукавами. На левой руке он засучил рукав до локтя, а на правой – максимально одёрнул. Перчатку он тоже поменял на рабочую, выделанную специально для него из тончайшей кожи и идеально облегающую руку.
В этот момент в дверь постучали – Тимофей Кондратьевич самолично принёс кофе и пирожные. Старик проворно прибрался на столике и сервировал на двоих.
– Вы уж, батюшка Дмитрий Николаевич, к хранцуженке-то присмотритесь, – назидательно шепнул старый слуга барину. – Оно же видать, что мадама-то со скрепким характером будет. Вы за такой не пропадёте. А то ж я не вечный, а Белецкому-то одному с вами тяжко будет. Да и барчат успеть поняньчить уж больно мне, старику, охота…
Руднев цыкнул на дворецкого, и тот выскользнул из мастерской.
Дмитрий Николаевич взобрался на свой рабочий табурет и принялся точить карандаши, коих у него и без того было заточено не менее полудюжины.
– Дмитрий, я готова! – раздался из-за ширмы голос мадам Атталь. – Закрой глаза.
Руднев повиновался.
Он услышал, как лёгкие шаги прошелестели по мастерской и замерли на расстоянии вытянутой руки от него.
– Можешь смотреть.
Дмитрий Николаевич открыл глаза и обомлел.
Он ожидал от мадам Атталь чего угодно: рыцарских доспехов, греческой туники, средневекового блио, восточного беледи, ведьминой мантии, газовых покрывал, леопардовой набедренной повязки, цветочного убора или даже наготы, но выбранный женщиной наряд был невероятно прост и при этом создавал столь гармоничный образ, что Рудневу показалось, будто Шарлотта обнажила перед ним не тело, но душу.
Француженка была одета в простонародный повседневный костюм, какие носили, должно быть, крестьянские женщины где-нибудь близь Ментона50 .
Тонкая белая блузка без рукавов с глубоким, отороченным простеньким кружевом вырезом открывала изящные руки, стройную шею и выемку высокой упругой груди, свободной от корсажа. Простая юбка из грубого, крашенного в цвет осенней листвы сукна едва доходила Шарлотте до середины голени. Её подол с одной стороны был поддернут и заправлен за широкий, украшенный незатейливой вышивкой кушак так, что от колена стройную ногу прикрывала лишь нижняя юбка из выбеленного холста. Ни чулок, ни туфель на женщине не было. На плечи мадам Атталь была накинута яркая цветастая шаль с красной бахромой, завязанная под грудью грубым узлом. По ней небрежными темно-каштановыми прядями рассыпались распущенные волосы, из-под которых поблёскивали массивные серьги-кольца, какие обычно носят цыганки.