Вер-Вольф на этих двух фотографиях был чрезвычайно похож на профессора с группового портрета факультета. Степень сходства была такова, что имеющиеся различия вполне можно было списать на то, что тюрьма и тем более смерть способны поменять облик до неузнаваемости, но имевший феноменальную способность различать и помнить лица Руднев был готов поклясться, что это были два разных человека.
Новая загадка заставила Дмитрия Николаевича вновь перебрать в голове все факты этого противоречивого дела. Наконец, калейдоскоп его мыслей совершил полный оборот, выстраивая разрозненные и необъяснимые до этого детали в логичную, хотя и невероятную картину.
Руднев подошёл к Белецкому и сунул ему под нос фотографию.
– Белецкий, ты когда-нибудь видел этого человека? – вполголоса спросил он, указав на того, кто сидел справа от центра в первом ряду.
Белецкий взглянул и без колебаний ответил.
– Я видел его тогда же, когда и вы, на допросе в Бутырке. Это Альберт Ютенштайн.
–Безликий икрещёный оборотень… – тихо пробормотал Дмитрий Николаевич.
Озадаченный Белецкий хотел спросить, что Руднев имел в виду, но тут в дверь гостиной вошли Рокотов и ещё пятеро человек. Это были барон фон Клебек и четверо бежавших из Бутырской тюрьмы членов Капитула во главе с Ютенштайном.
Глава 40
Ютенштайн по-хозяйски уселся в кресло и закинул ногу на ногу. Барон пододвинул стул, развернув спинкой вперёд, с дурашливо развязным видом уселся на него верхом и принялся фальшиво насвистывать мотив скабрёзной песенки. Остальные выстроились за спиной аптекаря с видом суровых инквизиторов, а лучший агент «Летучего отряда» застыл в дверях подле своих бойцов.
Руднев вгляделся в лицо сидевшего перед ним в кресле человека, и снова, как когда-то в допросной камере Бутырки, черты лица Ютенштайна расплылись словно в мареве или болезненном бреду.
Дмитрий Николаевич прикрыл глаза и забормотал:
– О, всеблагий отче Николае, пастырю и учителю всех верою притекающих к твоему заступлению, и теплою молитвою тебя призывающих, скоро потщися, и избави Христово стадо от волков губящих е…
Барон в голос расхохотался. Ютенштайн сделал негодующий жест в адрес Птолемея Вольфовича.
– Ведите себя пристойно, господин барон! – презрительно обронил он. – Потребность в молитве нужно уважать! – и уже обращаясь к Рудневу, милостиво дозволил: – Продолжайте, Дмитрий Николаевич, не стесняйтесь!
Все эти несколько секунд, покуда аптекарь говорил, Руднев не сводил с заговорщика взгляд, смотря через полусомкнутые веки, изо всех сил заставляя себя не обращать внимания на бесцветный голос Ютенштайна, а сосредоточиться лишь на почти забытых словах молитвы к небесному покровителю отца. Это сосредоточение на святом слове помогло! Неуловимый лик дрогнул. На короткое мгновенье сидящий перед Дмитрием Николаевичем человек обрёл свой истинный облик, тот самый, который Руднев и ожидал увидеть.
– Добрый вечер, господин профессор, – произнёс Дмитрий Николаевич. – Признаюсь, я удивлён нашей встрече, ведь мне недавно сообщили, что вы будто бы скончались.
Вновь утративший чёткость черт глава Капитула удивлённо приподнял брови.