– К счастью, не до смерти… – пробормотал Руднев. – В отличии от Вер-Вольфа… Это плёнка его убила… Заставила, как и меня, увидеть кошмар наяву, от которого у бедного профессора случился апоплексический удар. Но пока не понимаю, как это произошло…
– Покажите руку, – приказал Белецкий. – И перчатку тоже снимите.
Он придирчиво осмотрел ладони и пальцы Руднева на наличие порезов и ссадин, а после внимательно и осторожно начал обследовать жестянку, в которой хранилась злосчастная плёнка.
– Вер-Вольф мог и вовсе не трогать ни коробку, ни плёнку, – заметил Дмитрий Николаевич. – Вряд ли он сам вставлял её в кинопроектор и уж точно не убирал обратно после того, как умер.
– Так, может, при нагреве плёнка выделяла ядовитый газ?
– В этом случае надышался бы и киномеханик, и ты тоже… Тут что-то более изощрённое… Что-то смертоносное для одного, но безопасное для другого… Или безопасное при соблюдении каких-то условий…
Руднев смотрел в пространство рассеянным взглядом, пытаясь восстановить в памяти всю сцену просмотра патриотической хроники. Белецкий снова заволновался.
– Дмитрий Николаевич! У вас опять вид какой-то отрешённый! Вы меня слышите?
– Ещё как слышу!.. Подожди!.. Дай подумать! – и тут Руднева осенило. – Скажи-ка, Белецкий, что происходило на экране, когда у меня начался припадок?
Белецкий растерялся.
– Точно не знаю. Я не особо смотрел на экран, поскольку видел эти кадры много раз. Их второй год перед киносеансами показывают. Так что я почти сразу отвлёкся на то, чтобы хоть слегка прибрать на диване и столе… А потом мне и вовсе не до кино было…
– Вот и разгадка! – провозгласил Руднев.
Он порылся в ящиках стола и извлёк оттуда огромную лупу со щербатой и засаленной ручкой и вынул плёнку из кинопроектора. Из-за прерванной прокрутки и непогашенной лампы большой кусок плёнки оказался расплавленным. Приложив начальный фрагмент хроники к оконному стеклу Руднев стал покадрово просматривать плёнку на просвет.
– Ты сказал, что я произносил слово «Вервольф»? – спросил он.
– Да, несколько раз. Не знаю, с чего оно пришло вам в голову.
– Я его прочёл, – Дмитрий Николаевич показал другу на один из кадров, продёрнул плёнку вперед и показал ещё один. – Видишь, внизу нацарапано? Видимо, из-за скорости смены кадров зритель не осознаёт надпись, но разум её всё равно воспринимает.
Руднев отмотал ещё кусок плёнки и наткнулся на место склейки. Между кадрами хроники был вставлен другой, к ней не относящийся. Это был крупный план человеческого лица, искажённого гримасой беспредельного ужаса. Такая же врезка повторялась снова и снова через ровные интервалы.
– Похоже, ваша гипотеза о внушениях находит своё подтверждение, – потрясённо проговорил Белецкий. – Это же настоящее психологическое оружие! По всей видимости, слово цепляет внимание и сосредотачивает на скрытых кадрах, порождающих, так сказать, зеркальный страх. Представляете, какие могут быть последствия, если такие вот фильмы отправят на фронт и станут демонстрировать нашей армии!
– Не думаю, что преступники смогут сфабриковать столько плёнки. Но одно неоспоримо, мы имеем дело с людьми, у которых в арсенале множество приёмов воздействия на человеческий рассудок и эмоции, а главное, они могут этими приёмами убивать.