Едва везший Белецкого экипаж оказался на разбитом тракте, ведущем от Рогожской заставы в пригород, возница принялся причитать о любящей жене и троих детях, а на подъезде к Андроновке и вовсе ссадил седока, заявив, что, коли барину жизнь не дорога, он может хоть к лукавому на коврижки, а он человек семейный, потому ни животом, ни Савраской, ни коляской, которой только лишь о прошлый месяц переднюю ось заменили, рисковать не желает. Белецкий, уж и заранее знавший, что ни один извозчик до места его везти не согласится, пожал плечами, сунул в руки мужику оговоренную плату, вылез из пролётки и направился к лихому выселку, игнорируя уговоры возницы одуматься и поворотиться.
Чопорный, одетый с иголочки в строгий элегантный костюм, чисто выбритый на немецкий манер Белецкий выделялся на раскисшей и залитой помоями Андроновской улице словно белая ворона в стае серого воронья. Прохожие мужики при его виде вязко останавливались и недобро смотрели на чужака, потирая кулаки или оправляя голенища латанных сапог, за которыми носили ножи. Иные заступали пришлому немцу поперёк пути, но, встретившись с ним глазами, тут же отступали, угадывая в невозмутимом, но остром взгляде зеленоватых глаз Белецкого не то чтобы отсутствие страха, но уверенную в себе и опасную для всякого проходимца силу.
Пройдя центральную улицу Андроновки до середины, Белецкий свернул в узкий тупиковый проулок и, преодолев его до конца, оказался перед покосившимся деревянным строением с грязными тусклыми окнами вдоль некрашеного фасада и двумя дверьми по обеим его концам.
На пороге одной из дверей сидело трое ребятишек в возрасте где-то от трёх до десяти лет. Двое старших, ссорясь и сквернословя, играли в ножички, а младший, укутанный в какое-то невообразимое тряпьё, жалобно канючил и тёр грязными кулачками зарёванные глаза.
При появлении немецкого барина старшие прервали своё занятие и вылупились на чужака со злым любопытством. Тот, который был самым старшим, поднялся на кривые рахитичные ноги, смачно сплюнул и, подражая развязной и грубой интонации взрослых, спросил:
– Те чё, дядя?
– Власий Демьянович дома? – спросил в ответ Белецкий.
Пацанёнок туповато захлопал глазами, и Белецкий уточнил вопрос:
– Птичник Влас дома, говорю?
– А? Дядя Влас-то? – наконец сообразил малец. – Дома… А тебе он на кой, дядя?
– Много будешь знать, скоро состаришься, – назидательно ответил Белецкий и принялся колотить кулаком во вторую дверь.
Через пару минут она со скрипом приоткрылась, и из неё выглянула повязанная вылинялым платком женская голова с невзрачным лицом.
– Чаво ломишьси?! – прокаркала женщина, сопроводив вопрос парой нелитературных междометий.
– Я ко Власу. Открывай давай, – цыкнул на привратницу Белецкий, и дверь послушно отворилась.
Он оказался в тёмных, наполненных застоявшимся кислым запахом сенях, из которых в дом вело две двери.
Белецкий уверено толкнул одну из них и прошёл в средних размеров комнату с низким потолком и дощатыми стенами.
В комнате было сумеречно. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь два замызганных оконца, освещал её едва ли наполовину. Мебели было немного. В дальнем углу из-за ситцевой занавески виднелось изножье койки с соломенным тюфяком и тулупом, очевидно выполнявшим роль одеяла. В другом углу, ближе к окну, стоял стол, покрытый потёртой и в нескольких местах прожжённой клеёнкой. Подле него скамья и два табурета. Третий табурет с примощённым на нём жестяным тазом ютился в стороне, под рукомойником. Посередине комнаты стояла остывшая с ночи печка-буржуйка. У самой двери громоздился массивный походный сундук, а над ним на вбитых в стену гвоздях висели телогрейка, рабочий бушлат и ещё какая-то одежда.