Наконец Уваров обратился к Атталь с каким-то вопросом, при этом одну часть бумаг он отдал француженке, а другую оставил при себе. Шарлотта ответила. Полковник рассвирепел. Он навис над женщиной и начал приглушённо, но явно грубо ругаться, брызжа слюной и ударяя кулаком по столу.
Неприятная сцена привлекла внимание других посетителей читального зала. Андреевский кавалер всхрапнул и зашевелился, толстяк с газетой зашуршал ею ещё сердитее, а молодые спорщики прервали свой диспут, завертели головами, но, впрочем, тут же утратили интерес к происходящему.
Шарлотта, видимо, обратила внимание интенданта на присутствие свидетелей, и тот поутих, но разговор между ними оставался напряжённым. Говорила больше француженка, а полковник лишь огрызался.
Спустя несколько минут накал диалога спал, а выражение лица полковника сделалось унылым. Атталь что-то напоследок коротко спросила, Уваров обречённо кивнул, поднялся и, пытаясь придать себе молодцеватый вид, пошатываясь, потянулся лобзать ручку своей собеседницы. Шарлотта руку отдёрнула и повернулась уходить.
Тут профессор Шлау прервал свои библиографические изыскания и с чрезвычайно радушным видом направился к Шарлотте и Федору Борисовичу.
Завидев приближающегося профессора, интендант так переменился в лице, что Руднев, почувствовав неладное, поспешил присоединиться к компании. Когда он подошёл, мадам Атталь нетерпеливо поглядывала на выход из зала, полковник, уже более-менее сумевший взять себя в руки, неубедительно блеял что-то насчёт того, что никак не ожидал такой приятной встречи, а Роман Арнольдович, соглашаясь с тем, что встреча и впрямь чрезвычайно внезапная и столь же радостная, аккуратно оттеснял интенданта обратно к столу.
Дмитрий Николаевич уже собрался было предложить Шарлотте своё общество и проводить её в буфет, но тут подле них оказался неизвестно откуда взявшийся барон фон Клебек. Материализовался он так внезапно и бесцеремонно, что все четверо – Руднев, Атталь, Уваров и Шлау – опешили.
Визгливым тенорком Птолемей Вольфович тоже принялся взахлёб нести какие-то банальности насчёт бесконечной радости от возможности лицезреть каждого из присутствующих, особенно очаровательную мадам Атталь, которая своим лучезарным присутствием словно весеннее солнышко, которого, видит бог, так не хватает этой весной, согревает и освещает строгое мужское общество… Он говорил так много и так витиевато, что от его болтовни Руднев утратил сосредоточенность и опомнился лишь тогда, когда услышал тревожный окрик Белецкого.
Дальнейшие события запечатлелись в памяти Дмитрия Николаевича каким-то рванным, сбивающимся с ритма стаккато.
По галерее в читальный зал стремительно вошёл совсем молодой человек в гимназическом мундире. За плечами юноши драматично развивался черный театральный плащ с пурпурным подбоем. Гимназист остановился, гневно выкрикнул срывающимся от волнения мальчишечьим голосом: «Смерть оборотню!» – и поднял руку, в которой оказался маузер. Слепое чёрное дуло смотрело в кого-то из стоящих рядом с Рудневым, а то и в него самого.