Начальник тюрьмы самолично скрутил верещащую и бьющуюся в истерике дочурку, отобрал у неё пистолет и потребовал объяснений. Юная революционерка заявила, что стыдится родителя-сатрапа и доведёт своё дело до конца во имя светлого будущего. Отец без церемоний запер бунтарку в чулан, и спустя несколько часов та наконец изложила суть своей претензии. Оказалось, что члены тайной организации «Крылатые демоны свободы», в которую помимо буйной барышни входило ещё пятеро таких же молодых идиотов из вполне себе достойных семей, решили освободить из Бутырки членов Капитула, которые, по их мнению, являются представителями дружественной им революционной ячейки, и которых Российское правительство оболгало, пустив по газетам утку о тайном заговоре. Поняв, что дело швах, папаша срочно взял отпуск и отбыл со смутьянкой к родственникам в Томск, где намеревался оставить барышню под присмотром тёток – четырёх строгих старых дев.
– Не факт, что все эти события имеют отношение к членам Капитула, – заметил Терентьев, возвращая Фролову папку.
– Не факт, – согласился тот. – Но если вы учили вероятностную математику, то знаете, что совпадения в природе – вещь достаточно редкая. И то, что мы не можем объяснить связь между событиями, вовсе не значит, что она отсутствует. Как бы то ни было, господа, надеюсь мне удалось донести до вас, что есть в этом деле какая-то странность, которая множит число скверных событий вокруг его участников прямых и даже косвенных. Надеюсь, вы это учтёте. О большем я вас не прошу.
С этими словами помощник начальника тюрьмы вызвал дежурного надзирателя и велел проводить посетителей в допросную.
Глава 17
Первые три беседы – с учителем, инженером и почтовиком – оказались до странности схожи между собой. Допрос вёл Анатолий Витальевич, Белецкий стенографировал, Рудневу же досталась роль наблюдателя.
Коллежский советник применил в отношении заговорщиков тот приём, что обычно хорошо действовал при допросах политических. Полностью игнорируя идейный подтекст, сыщик сводил преступление к банальной уголовной подоплёке, тем самым обесценивая жертвенный мотив деяний заговорщиков. Обычно, в такой ситуации у обвиняемых развязывались языки. Стремясь сохранить самоуважение, они принимались доказывать возвышенность своих помыслов, отчего пускались в откровения.
Терентьев с первых слов объявлял заговорщиков пошлыми аферистами, продавшимися за тридцать серебряников газетному магнату, который решил избавиться от конкурентов через вовлечение оных в распространение заведомо ложной информации, разжигающей общественное беспокойство и нетерпимость, а также путем преступных действий в отношении лучших репортеров из самых популярных изданий.
«Сколько вам заплатили?.. Кто был посредником, нанявшим вас для роли заговорщиков?.. Вы получили инструкции заранее, или их передали вам уже в тюрьме?.. Через кого вы поддерживаете связь с заказчиком мистификации?..» – эти и тому подобные вопросы, задаваемые полицейским чиновником презрительным, но безапелляционным тоном были призваны вывести заговорщиков из равновесия, поломав привычный им сценарий диалога с дознавателями и следователями, упиравшими на масштабный антироссийский заговор.