Из рассказа молодого врача вырисовывалась следующая картина.
Выставив Терентьева и его товарищей, Фролов направился в лазарет выяснить состояние пострадавшего Ютенштайна. Аптекарь к тому времени пришёл в себя, и каких-либо симптомов серьёзной травмы у него не наблюдалось, однако арестант был настолько подавлен, что даже проявлял признаки помутнения разума. Доктор указал на этот факт Алексею Степановичу и по требованию надворного советника оставил их с Ютенштайном наедине. Разговор начальника тюрьмы с арестантом длился не более пяти минут, после чего Фролов ушёл. Ничего необычного в его поведении или внешнем виде доктор при этом не заметил.
Последующие события, вплоть до вызова в залитый кровью кабинет Алексея Степановича, молодой человек знал с чужих слов.
Выходило так, что Фролов вернулся к себе и кому-то телефонировал, предположительно, сообщнику сбежавших заговорщиков, который обеспечил беглецам экипаж. После он велел собрать всех членов капитула, включая Ютенштайна, вместе с личными вещами и при верхней одежде в допросной. Спустя полчаса с дозволения помощника начальника тюрьмы во двор Бутырского замка въехал крытый экипаж с занавешенными окнами, который сопровождали три человека в жандармской форме. В него препроводили членов Капитула, и экипаж увёз арестантов в неизвестном направлении.
Вопрос о бумагах, возникший у дежурных, был закрыт Фроловым в приказной форме, что хотя и удивило охрану, возражений не вызвало по причине непререкаемого авторитета надворного советника, а также особой секретности, изначально введённой в отношении всего, что касалось четырёх заговорщиков.
Подозрение о побеге возникло лишь только после того, как в кабинете помощника начальника тюрьмы прогремел выстрел, и выбившие запертую изнутри дверь охранники обнаружили Алексея Степановича лежащим в кровавой луже с браунингом в руке.
По свидетельству доктора, ранение Фролова было несмертельным, но делать какие-либо прогнозы о перспективах и сроках выздоровления надворного советника, а также последствиях травмы, эскулап не решался. Он предполагал, что надворный советник сунул дуло браунинга в рот, но, к счастью, в последний момент перед выстрелом рука у самоубийцы дрогнула. Пуля раздробила половину челюстной кости, повредила лицевые нервы и чудом не задела сонную артерию. Ранение на неопределённый срок лишило Фролова способности говорить, что в купе с отсутствием предсмертной записки, исключало возможность узнать из первых рук причину произошедшего.
Когда первое потрясение, вызванное попыткой самоубийства помощника начальника тюрьмы, схлынуло, тюремные службы вспомнили о четырёх заговорщиках и принялись обрывать телефонную линию и слать депеши, пытаясь выяснить, кто и куда их увёз. Ни одна из запрашиваемых служб – ни судебные, ни полиция, ни жандармские, ни военные – не имели ни малейшего представления о местонахождении арестантов. Четыре члена Капитула будто растворились вместе с экипажем, кучером и тремя сопровождающими, которые оказались ряжеными. По горячим следам силами наружной полиции был установлен вероятный маршрут, которым ехали беглецы и который оборвался где-то возле Тверской заставы, из чего вытекал парадоксальный вывод, что ехали они не из Москвы, а, напротив, в центр города. Также в срочном порядке были допрошены дежурившие на станции телефонистки. Одна из них действительно подтвердила, что в обозначенное время имел место звонок из Бутырской тюрьмы, но на какой номер, девушка не помнила и подслушивать разговор из столь серьёзного и мрачного заведения не решилась.