Пётр Кириллович злорадно улыбнулся, вынул из кармана казённую бумагу и протянул Терентьеву.
– На основании приказа за подписью шефа Московского жандармского дивизиона. Желаете ознакомиться?
– Желаю, – ответил сыщик и сунул руку в карман за очками.
Заметив это его движение, жандармы тут же кинулись, повалили Терентьева на пол и обшарили на предмет оружия, которого у коллежского советника не оказалось.
Покуда сыщик лежал, вжатый в пол, ротмистр Толстой мстительно пнул его сапогом в лицо.
– Под ноги надо смотреть, не то убьётесь, – злобно повторил он совет, полученный от Терентьева на задворках Петровки.
Анатолия Витальевича рывком поставили на ноги, из носа у него текла кровь. При виде этого сыскные возмущённо загалдели, кто-то предложил вышвырнуть голубые мундиры взашей, наваляв им для науки.
Неминуемую стычку предотвратило появление Кошко.
– Молчать всем! – гаркнул он с порога.
В конторе враз воцарилась тишина, нарушаемая лишь ударами лап и подвываниями неугомонного Нерона, всё ещё пытавшегося вырваться из кабинета, и хлюпаньем разбитого носа коллежского советника.
Аркадий Францевич с одного взгляда понял, что происходит что-то из рук вон скверное.
Московские сыскари со злыми, но растерянными лицами окружили арестную команду жандармских, под конвоем которой стоял, запрокинув голову, его помощник и зажимал нос окровавленным платком. Глаза начальника и подчинённого встретились, и Кошко прочёл во взгляде Терентьева обречённую решимость человека, совершающего акт самопожертвования.
Аркадий Францевич посмотрел на Руднева и Белецкого. У тех на лицах было написано хмурое отчаяние, а во взглядах угадывалась мольба о помощи.
– Что всё это значит? – сухо спросил Кошко у ротмистра Толстого, единственного из всех присутствующих в конторе имевшего вид довольный и даже что торжествующий.
– Это значит, что мною производится арестбывшего коллежского советника Терентьева по обвинению в государственной измене, – отчеканил Пётр Кириллович.
– Что вы себе позволяете, господин ротмистр? – загрохотал Аркадий Францевич так, что Толстой аж отпрянул. – Какой такой «бывший»?! И что ещё за ахинея про государственную измену?
Надо отдать должное Петру Кирилловичу, самоуверенности ему было не занимать, и замешательство его перед гневом статского советника длилось лишь несколько секунд. Он протянул Кошко приказ об аресте Анатолия Витальевича и отчеканил.
– Господин Терентьев обвиняется в похищении секретных документов из архива военного министерства. Подробности преступления изложены в чистосердечном признании его сообщника Пантелея Коганова, известного под кличкой Пантелей-Хорёк. Надеюсь, ваше высокородие слышали о таком?
– Слышал, – презрительно скривил губы Кошко, возвращая ротмистру наскоро прочитанный приказ. – Что вы пообещали этой сволочи за ложный донос?
– На что вы намекаете?! – возмутился Толстой.
– А я не намекаю! – рубанул начальник московского сыска. – Я объяснений от вас требую! В частности, я хочу знать, почему у их высокоблагородия лицо в крови?
– Господин Терентьев оказал сопротивление, – нагло ответил жандармский офицер.