Мадам Атталь вспыхнула и вскочила.
– Qu'est-ce que vous vous permettez? Je voulais aider!.. C'est offensant pour moi!.. Conduisez-moi!(фр. Что вы себе позволяете? Я намеревалась помочь!.. Это оскорбительно! Проводите меня!)
И не дожидаясь Руднева, она выскочила из мастерской, сердито стуча каблучками по паркету. Дмитрий Николаевич кинулся за ней. Ему хотелось любой ценой остановить её – просить прощения, умолять – и лишь каким-то нечеловеческим усилием воли он сдержал себя.
В прихожей мадам Атталь выхватила из рук лакея шляпу и пальто и, не оборачиваясь, презрительно бросила:
– Adieu, Dmitry!(фр. Прощайте, Дмитрий!)
Стройная стремительная фигурка француженки исчезла за дверью. Дмитрий Николаевич оглушенно застыл на середине лестничного пролёта и растерянно смотрел ей вслед. В душе у него досада мешалась с отчаянием, и с каждой секундой последний ингредиент ощущался всё острее.
– Не переживайте, барин, – встряхнул его скрипучий старческий голос.
Из лакейской выглядывала седая голова старика-дворецкого Тимофея Кондратьевича.
– Оно ж как у баб-то? – со знанием дела объяснил слуга. – Кого люблю, того, стало быть, и бью… А коли она вас по имени назвала напоследок-то, значит, точно чувство к вам имеет серьёзное… Так что не горюйте, Дмитрий Николаевич! Вернётся! – старик сделал чрезвычайно серьёзное лицо и добавил. – По мне так, батюшка, мадама эта очень положительная. Вы б к ней присморелися, так сказать, с перспективою…
– Тимофей Кондратьевич! – рявкнул на старого дворецкого Руднев.
Седая голова моментально исчезла, а Дмитрий Николаевич так и остался стоять на лестнице, чувствуя себя последним дураком.
Глава 7
Белецкий явился домой уже ближе к вечеру. Тогда же телефонировал Терентьев и предупредил, что сможет быть через час. Дмитрия Николаевича Белецкий обнаружился в библиотеке, где тот перерывал кипы газет. Вид Руднев имел расстроенный и раздражённый.
– Что-нибудь случилось? – спросил Белецкий после того, как сообщил, что Анатолий Витальевич скоро будет, и что распоряжения насчёт ужина сделаны.
– Нет! С чего ты взял? – буркнул Руднев, не отрываясь от своего занятия.
Резкость и поспешность ответа убедили Белецкого в правильности его предположения, но он сделикатничал и донимать друга расспросами не стал. Впрочем, ситуация разъяснилась и без того, благодаря доносительству Тимофея Кондратьевича, который подкараулил Белецкого, когда тот пошёл к себе переодеваться, и во всех красках живописал давешнюю сцену в прихожей. Старик и Белецкому высказал свою точку зрения о перспективности сердитой гостьи и завел свою любимую песню о том, что барина, де, давно пора женить, и что Белецкому следует этим вопросом всерьёз озаботиться, а то ведь он – Тимофей Кондратьевич – так барчат понянькать и не успеет. Когда сетования старика дошли до будущих отпрысков ненаглядного барина, и он во всю принялся шмыгать носом и тереть глаза, Белецкий поспешно перевёл разговор на тюрбо с голландским соусом, которая, по его мнению, в прошлый раз вышла суховатой, и Тимофей Кондратьевич, заполошившись, умчался на кухню.