Матвей вспомнил, как Вера Павловна рассказывала про свечение, которое видела из подвала. Вот оно. Вблизи это выглядело ещё страшнее.
— Плохой знак, — прошептал Петрович, останавливаясь рядом.
Он смотрел на эту полосу мха, и даже сквозь стекло шлема было видно, как побелели его губы. Рука с обрезом дрогнула и снова замерла.
Матвей сглотнул. В горле пересохло.
— Она тут везде, — сказал он, обводя фонарём стену. — Перекрывает проход вглубь.
Петрович молчал, оценивая. Потом тихо выругался — протяжно, многоэтажно, но без злости, скорее с обречённостью.
— Если эта дрянь тут разрослась, значит, фон должен быть приличный, — сказал он, косясь на дозиметр.
Матвей взглянул на запястье. Прибор щёлкал чаще, чем снаружи. Стрелка дрожала, перевалив середину жёлтого уровня, уверенно двигаясь к границе жёлтого и красного.
— Подбирается к красному, — доложил он.
— Значит, долго нам тут нельзя, — Петрович уже взял себя в руки. Голос стал жёстким, деловым. — Смотри, вон там, справа, проход есть. Чистый. — Он указал рукой. — Если по стеночке, можно обойти эту гадость.
Матвей присмотрелся. Действительно, справа, вдоль стены, оставалась узкая полоса чистого пола. «Веселуха» подходила к ней вплотную, но не переступала. Почему — бог весть. Может, воздух другой. Может, с бетоном что то не то.
— Идём, — скомандовал Петрович. — Только осторожно. Не наступи. И не дыши глубже, чем надо. — Он усмехнулся собственной шутке. — Хотя с фильтрами-то — но тут же осёкся, вспомнив, как недавно Матвей надышался концентрированной дряни из склада.
Они двинулись вдоль стены, стараясь держаться как можно дальше от рыжих зарослей. Матвей чувствовал, как по спине ползёт холодок. Рассказ Семёна всплыл в памяти со всей отчётливостью: Сашка-электрик, зашедший в подвал, проросший изнутри «веселухой», улыбающийся мёртвой улыбкой, и при этом живой. И рассказ Петровича про него, когда он обнимал скелет в яме.
Мох был совсем рядом. Метр, не больше.
Матвей видел каждую деталь: тонкие, похожие на нити отростки, влажные, блестящие, будто покрытые слизью. Они тянулись из трещин в полу, карабкались по стене, и в дрожащем свете фонаря казалось, что они слегка шевелятся. Медленно, ритмично, будто дышат.
Он смотрел на них и не мог оторваться. Завораживающее, липкое очарование смерти.
«Не смотри на это», — раздалось в голове так отчётливо, что Матвей вздрогнул.
Голос Жоры. Хриплый, насмешливый, чуть с ленцой — такой, каким он был при жизни.
«Смотри под ноги, балбес.»
Матвей перевёл взгляд на пол. И вздрогнул. Ещё немного, и он бы наступил на мох. Он сдвинул ногу. Чистый бетон. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Краем глаза он видел рыжее марево, но заставлял себя смотреть только вниз, только на серую, безопасную поверхность.
«Так-то лучше, — одобрил голос. — Всегда смотри, куда ставишь ногу. Всегда! Эта рыжая дрянь только для тех, кому жить надоело.»
Матвей сглотнул. Голос звучал так реально, так близко, что хотелось обернуться, проверить — а вдруг? Вдруг Жора стоит там, в темноте, за спиной, и ухмыляется своей обычной ухмылкой?