Петрович вздохнул. Тяжело, протяжно, всей грудью — так вздыхают перед тем, как принять решение, которое может стоить жизни.
— Валера, — сказал он негромко, но в этом голосе не было привычной жёсткости. — Ты у нас главный механик. Без тебя тут всё развалится. Воздух, свет, вода — всё на тебе. Если с тобой что случится — мы тут все просто сдохнем в темноте и вони. Ты это понимаешь?
Валера потупился, уставившись на свои руки — покрытые шрамами, с намертво въевшейся в кожу копотью, с пальцами, скрюченными артритом. Но в глазах его надежда ещё теплилась, как уголёк в пепле.
— Понимаю, — тихо сказал он. — Но я тоже хочу быть полезным. Не только здесь, внизу. Я ведь когда-то и на высоте работал, и на крышах лазил, пока ноги носили. Я не разучился. — Он поднял взгляд на Петровича. — Просто дайте шанс.
Петрович смотрел на него долго, очень долго. Может быть, целую минуту. В комнате было слышно, как на раскалённой печке потрескивает чугун, как Ирка возится за занавеской, не в силах усидеть на месте. Потом старик махнул рукой — устало, но не без надежды:
— Чёрт с тобой.
Валера встрепенулся, глаза его заблестели, но Петрович сразу осадил его, подняв палец:
— Таскаться с собой далеко я тебя не возьму. Ты стар, Валера, для марш-бросков по развалинам, сам знаешь. Но если хочешь глотнуть «свежего воздуха», так и быть, проветришься.
Валера распрямился, даже привстал со стула, будто боялся, что старик передумает.
— Можешь выходить наружу, — продолжал Петрович, загибая пальцы, — и помогать менять фильтры на внешке, подшипники смазывать, винты снимать и ставить, проводку чинить, уплотнители подкручивать. Всю ту бесконечную работу, что ты каждую неделю заставлял нас делать в Штиль. Но — или со мной, или с Матвеем. Один — ни ногой. Согласен?
Валера закивал так радостно, что даже Семён, обычно хмурый и недоверчивый, усмехнулся в свои седые усы. На мгновение его лицо смягчилось, и он вдруг показался не суровым стражем, а просто старым уставшим человеком, который тоже когда-то мечтал выйти на свет.
— Согласен! — выпалил Валера. Голос его звенел от нетерпения, как натянутая струна. — Как раз сегодня надо обслужить ветряк на крыше! — Он схватился за край стола, будто собирался немедленно встать и бежать.
— Кто со мной пойдёт? — обвёл он взглядом сидящих.
Матвей поднял руку, не дожидаясь, как отреагирует Петрович. Жест получился спокойным, даже будничным — словно он вызывался не на смертельный риск, а на очередную рутинную работу.
— Я схожу. — Его голос прозвучал ровно, без тени бравады. Просто — надо, значит, пойду.
Петрович кивнул, и в этом коротком движении головы было всё: и принятое решение, и снятая с души тяжесть, и молчаливое доверие тем, кто остался.
Семён снова стал каменным — его лицо вновь приняло привычное, непроницаемое выражение стража, который не позволяет себе ни улыбки, ни слабости. Только желваки чуть заметно двигались под щетиной.
А Валера сиял. По-настоящему, по-детски, так, что даже тусклый свет подвала, казалось, стал ярче. Он не улыбался — он светился изнутри, как новогодняя гирлянда, которую наконец-то включили после долгих лет забвения. Пальцы его, только что сжимавшие край стола, теперь лежали спокойно, и мелкая дрожь, мучившая его последние дни, куда-то ушла.