Петрович слушал молча, не перебивал. Дождался, пока Валера выскажется, и только тогда протянул руку.
— Добро, Валера. Договорились. Но если хочешь иногда, время от времени, просто по улице походить, лёгкие проветрить, ты скажи. — Он улыбнулся, и морщины вокруг глаз стали глубже. — Прогуляемся вместе, «воздухом свежим подышим». Посудачим о том, о сём. Косточки перемоем всем.
Валера хмыкнул, пожал протянутую руку.
— Вот на это я подпишусь!
— Петрович! Валера! — дверь в «жёлтую» приоткрылась, в проёме стоял Матвей. — Вера Павловна уже сердится. Обед, говорит, стынет. Извелись все уже.
— Всё, идём, идём! — Валера, кряхтя, поднялся со скамьи, разминая затёкшие ноги.
Они вышли в коридор, где пахло сыростью, дымом и чем-то съестным.
Валера шёл медленно, но теперь это была не та дрожащая, неуверенная походка, с которой он возвращался с крыши. Ноги слушались лучше, дыхание выровнялось, и только в руках ещё чуть подрагивала мелкая дрожь — остаточная, уже не от страха, а от пережитого напряжения.
Коридор был такой же, как всегда. Тусклый свет от лампочки под потолком, бетонные стены, местами покрытые пятнами сырости, ржавые трубы вдоль стены, несколько закрытых дверей. Валера знал здесь каждый сантиметр. Каждую щербинку в полу, каждый скрип, каждое пятно.
Он провёл ладонью по прохладному бетону, зачем-то потрогал трубу, проверяя, не нагрелась ли. Всё было на своих местах.
И вдруг он поймал себя на мысли, что ему здесь хорошо. Не просто привычно. Не просто безопасно. А именно что — хорошо.
Здесь пахло машинным маслом, мыльным раствором и чуть-чуть — дымом из печки. Здесь гудели насосы, которые он сам настроил, и в этом гуле была его заслуга. Здесь горел свет, заряжались аккумуляторы, которые он поддерживал в рабочем состоянии. Здесь была проводка, которую он провёл по всему подвалу.
Здесь был его мир. Его крепость. Его место.
Валера остановился у двери в свою мастерскую — маленькую каморку, заваленную железками, проводами, разобранными механизмами и прочим хламом, который для него был дороже золота. Прислушался. Оттуда доносился привычный запах канифоли и горелой обмотки.
Он улыбнулся.
Вспомнил, как недавно висел на верёвке между небом и землёй, как ветер пытался сбросить его с крыши, как сердце уходило в пятки. А Матвей, младше него в два раза, успокаивал его. Как он держался за его ремень, как ребёнок. Вспомнил и понял: там, снаружи, не его стихия. Там, наверху, он был чужой, неуклюжий, беспомощный. Обуза.
А здесь…
Здесь он был нужен. Здесь он знал, где что лежит, как что чинить, из чего сделать пайку, если нет припоя, чем заменить сгоревший конденсатор, как чинить рации. Здесь его руки делали то, что умели лучше всего, — создавали порядок из хаоса, возвращали к жизни мёртвые механизмы и создавали новые.
«Быть на своём месте — это очень хорошо, — подумал Валера. — А если при этом ещё и пользу другим приносить — это самое лучшее.»
Он толкнул дверь мастерской, вошёл, вдохнул родной запах. На столе его ждали разобранный блок питания и новая схема, которую он придумал вчера. Работа ждала.