Он кивнул. Молча. Твёрдо. Один раз. Он теперь не просто Матвей. Он теперь — хранитель тайны. Один из тех, кто знает. Один из тех, кто проведёт, если придётся бежать. Один из тех, кому доверяют жизнь.
— Спускаемся. — Петрович первым пролез внутрь, пролез за ним — Матвей.
Пространство за люком оказалось тесным вертикальным колодцем, метра три глубиной. К стене были приварены скобы — самодельный трап, ступеньки которого, казалось, намертво въелись в ладони через перчатки. Матвей спускался осторожно, нащупывая каждую опору, чувствуя, как под ногами скользит какая-то слизь.
На дне колодца их ждал ещё один лаз. Горизонтальный, уходящий в стену коллектора, затянутый чёрной, непроглядной тьмой. Петрович щёлкнул фонарём, и луч выхватил из мрака отполированный временем и бесчисленными телами бетон.
— Сюда, — сказал он и полез первым.
Его широкие плечи с трудом протиснулись в проём. Матвей услышал громкий скрежет ткани о бетон, звон свинцовой пластины на спине, задевшей за выступ.
— Тьфу, чёрт — донеслось из темноты. — Года два назад вползал как по маслу. Видать, обленились мы тут в тепле, обнаглели. Отъелись.
Матвей, протискиваясь следом, фыркнул прямо в шлем. Мысль о том, что в мире, где банка селёдки растягивается на неделю, а кошачий корм считается деликатесом, кто-то мог «объесться», была настолько абсурдной, что вызвала горькую, спазматическую усмешку.
— Не смейся, — донеслось из темноты. — Двигаться надо больше. На диване лежим в Шторм, норы свои редко покидаем. Мышцы дряхлеют, суставы затекают. Надо будет зарядку какую ввести в график. Или турник повесить. А то через год ты тоже не пролезешь.
Матвей ничего не ответил, но улыбка сползла с лица. В словах Петровича была своя правда. Выживание — это не только охота на «диких» и поиск еды. Это ещё и борьба с собственной плотью, которая, как назло, стареет, дряхлеет, разваливается.
Он выполз следом за Петровичем в коллектор.
Тоннель оказался невысоким, круглым, метра два в диаметре. Внизу, по дну, тянулась вонючая, но неподвижная жижа — всё, что осталось от подземной реки, когда-то бежавшей здесь. Воздух был тяжёлым, спёртым, с привкусом ила и ржавчины.
Матвей взглянул на запястье. Дозиметр лениво щёлкнул раз — и замер. Стрелка даже не дрогнула. Фон был в норме. Даже лучше, чем в их подвале.
Петрович поднял фонарь, осветил стены. Они были покрыты граффити — разноцветными, чёрными, оставленными кем-то из прошлой жизни. «Здесь был Колян», «Люся + Саша», «Цой Жив», «Нет войне», черепа, надписи, смысл которых давно стёрся. Вдоль стен тянулись толстые трубы коммуникаций, с которых свисали клочья изоляции, похожие на мохнатые щупальца.
— Надо ещё герметичность сливов проверить, — сказал Петрович, ворочая лучом фонаря. — Чтобы ни одна капля сюда не попала сверху. В последний раз мы всё битумом заливали. Валера сверху подавал. А я и Семён тут всё замазывали. Пришло время проверить, как оно тут всё.
Он подошёл к ближайшей стене, где из бетона торчали залитые чёрной смолой отверстия. Провёл пальцем по краю — смола держалась, не крошилась. Потом нагнулся, осветил снизу.