Семён остался на пороге, перекрывая вход.
Метра через три Петрович остановился, присел на корточки.
— Вот, — ткнул он пальцем.
Матвей подошёл, нагнулся, чувствуя, как маска давит на скулы, а сердце уже колотится где-то в горле.
Под навесом, где пепел был чуть суше и ветер не так выдувал, действительно отпечатались следы. Несколько оттисков, ведущих от угла здания к стене и обратно. Чёткие, свежие — края ещё не успели осыпаться, ветер не успел загладить мелкую рябь.
Свежие. Очень свежие.
Матвей присмотрелся. Отпечатки подошв — не самодельные, не те грубые слепки, что оставляют их сапоги. Рисунок протектора был ровным, фабричным — симметричный узор, технологичный, незнакомый и оттого пугающий. Такие подошвы делают на заводах, для военных или для тех, у кого есть доступ к складам.
Военные? Или просто удачливые мародёры, нашедшие хорошую обувь?
— Смотри, — Петрович показал на один след, чуть глубже остальных. — Тот, кто здесь стоял, долго не двигался. Видишь, протоптал ямку. Наблюдал.
Матвей представил, как неизвестный стоит у стены, вглядывается в их дверь. Секунды, минуты, может, час. Смотрит, слушает, ждёт. Прикидывает, есть ли кто внутри, стоит ли пытаться войти, или лучше уйти и вернуться с подмогой.
— Сколько их? — спросил он, хотя ответ уже знал по количеству следов.
— Один, — ответил Петрович, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Один человек. Пришёл, постоял, ушёл.
Матвей выпрямился, оглядел окрестности. Пустые глазницы окон, груды битого кирпича, серая пелена пепла. Ни души. Только ветер гоняет мелкую пыль, заметая следы, стирая улики.
Он перевёл взгляд на стену подвала — туда, где у входа стоял ящик с инструментами, давно пустой, покрытый ржавчиной и пеплом. И замер.
На стене, возле ящика, виднелся второй знак.
Оттиск перчатки.
Не их грубой трёхпалой рукавицы из кожи и резины, а пятипалой, с аккуратным рельефом. След был на уровне плеча взрослого человека — тот, кто здесь стоял, опирался о стену, возможно, разглядывая дверь, возможно, просто отдыхая.
— Он опирался на стену, — сказал Матвей в рацию, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Петрович резко обернулся, подошёл, уставился на отпечаток. Даже сквозь стекло шлема было видно, как побелели его губы.
Матвей медленно провёл пальцем по краю отпечатка, не касаясь, будто тот мог обжечь. Пыль вокруг следа не была смазана — движение было осторожным, профессиональным. Человек не прислонялся в спешке, не искал опору в темноте. Он стоял здесь, спокойно, уверенно, и изучал их убежище.
Это была не поспешная пробежка. Это была инспекция.
— Что думаешь? — спросил Матвей, чувствуя, как металлический привкус во рту усиливается.
Петрович покачал головой. Медленно, тяжело.
— Не знаю, — ответил он. Голос звучал глухо, устало. — Может, «штыки» разведку ведут. Может, такие же, как мы, ищут место, где пересидеть. Может, тот тип в белом скафандре решил проверить, куда мы ушли.
Он помолчал. Ветер завыл в разбитых окнах, поднял фонтанчик пепла у их ног.
— Но то, что он нашёл нас — это плохо, — закончил Петрович. — Очень плохо.