«Но» означало появление незнакомца на балконе. «Но» означало, что тишина коллектора может в любой момент смениться не скрежетом взламываемой двери, а куда более страшным звуком. Лёгким, аккуратным скребком по металлу. Шёпотом в рации, от которого стынет кровь. Или просто тихими, уверенными шагами в этой самой темноте, в двухстах метрах от них.
Петрович в последний раз осветил фонарём тоннель в сторону насосной — будто проверял, не притаилась ли там уже беда. Потом резко кивнул на лаз.
— Ладно. Пока всё. Возвращаемся. И помни: это — про запас. О нём не говорят. Особенно сейчас. Каждый лишний знающий — слабое звено. — Он задумался на секунду, горько усмехнулся своим мыслям. — Хотя, осталось-то нас — раз, два, и обчёлся.
Они полезли обратно.
Процесс занял меньше времени — сказалась сноровка. Матвей уже знал, где надавить, где извернуться. Петрович всё так же кряхтел, но ругался уже не так густо — то ли устал, то ли привык.
Выбравшись в заброшенную комнату, они молча установили люк на место. Механизм лязгнул, пальцы ушли в стену. Потом навалили мешки, придавили решёткой, присыпали мусором.
Ревизия была завершена.
Они двинулись обратно — мимо бочек с конденсатом, мимо гудящих фильтров, назад, в тепло и свет.
Но в голове у Матвея теперь, помимо тревожного следа от чужой перчатки и белого скафандра незнакомца, жила ещё одна, физически осязаемая картина: тёмный, тесный лаз, в который его наставник едва мог протиснуться.
Ещё одна хрупкая нить, на которой держалась их жизнь, оказалась тоньше, чем они думали.
И усилилось понимание: даже их убежище, их крепость, нуждалось в постоянном, неустанном ремонте. Не только механическом — в «починке» собственных тел, ставших неожиданно проблемными. В мире, где они были худыми и голодными тварями, они оказались слишком «толстыми» для собственного спасительного лаза.
Парадокс, достойный горькой усмешки.
Но смеяться не хотелось. Хотелось думать, как расширить эту чёртову дыру, пока не поздно. Пока в дверь их подвала изредка раздавалось только три удара молотком.
Глава 23
Ветер за стенами подвала гудел вторые сутки, но так и не набрал силу настоящего Шторма. Он выл на грани, метался где-то между руин, завывал в вентиляционных шахтах — и всё никак не переходил ту черту, за которой начинается настоящий ад. Как будто издевался. Притворялся не смертельным, а озорным, почти игривым. Ребёнком, который дразнится, но не бьёт. Но Матвей знал: этот озорник в мгновение мог стать Штормом. Стоит только миру снаружи принять какое-то своё, неведомое решение — и безобидный ветер сорвёт крыши, подхватит обломки, начнёт молотить по стенам всем, что попадётся под руку. И тогда снова придётся сидеть в темноте и слушать, как смерть ходит где-то совсем рядом.
Ближе к обеду ветер решил ослабнуть.
Во время вынужденного безделья Матвей по инерции проверял дозиметр каждые полчаса, даже в жилом секторе подвала. Это стало привычкой. Стрелка покорно лежала в зелёной зоне, светодиод ритмично мигал. Но это ничего не значило. Радиация была коварна. Она не просто цифра на экране. Она могла прятаться в пыли на подошве, въедаться в конденсат на стене, дремать в куске металла, холодном на ощупь.