Они ещё раз осмотрели место, запоминая каждую деталь. Следы на земле, отпечаток на стене, направление, в котором ушёл незваный гость — направо, туда, где на втором этаже торчала вентиляционная шахта.
Потом, стараясь не оставлять новых следов, вернулись к двери.
В «серой» их ждал Семён. Он сидел на своей скамье, сжимая обрез, и даже сквозь стекло противогаза было видно, как он напряжён.
— Ну? — спросил он хрипло.
Петрович стянул шлем, провёл рукой по мокрому лицу.
— Один человек. Был здесь. Стоял, смотрел, трогал стену. Потом ушёл в сторону вентиляции.
Семён крякнул, поднялся, припадая на культю, и направился к выходу в «жёлтую».
— Покажите.
Они вышли наружу уже втроём. Семён, облачённый в лёгкий костюм, присел у следов, долго рассматривал их, потом поднялся к стене, где темнел отпечаток перчатки.
Он не просто смотрел. Он изучал. Как охотник изучает след зверя, пытаясь понять его повадки, силу, намерения. Молча сравнил отпечаток с собственной рукой в грубой рукавице. Покачал головой.
— Не «дикие», — выдохнул он наконец. Голос его звучал хрипло, с той особенной ненавистью, которая появлялась только когда речь заходила о внешней угрозе. — У тех обувь — тряпки да кожаные обмотки максимум. И перчаток у них нет. И не «деловые» — те воняют химией и перегаром за версту, и поодиночке они не ходят, им компания нужна.
Он помолчал, вглядываясь в след, будто пытался разглядеть в нём самого человека.
— Чужак, — сказал Семён, и в этом слове прозвучала вся накопленная годами ненависть ко всему, что приходило извне. — Одинокий чужак. Самый опасный вид. Потому что непонятно, что у него в голове.
Он выпрямился, опираясь на самодельный костыль, и посмотрел на Петровича.
— Он знает, где мы. Он видел дверь. Если он вернётся — вернётся не один.
Ветер донёс очередную порцию пепла, заметая следы, стирая доказательства. Но они уже всё увидели.
— Возвращаемся, — скомандовал Петрович. — Будем думать.
Они зашли внутрь, закрыли дверь, задвинули засовы. Молча вернулись в «жёлтую», сбросили шлемы. Воздух здесь, привычно спёртый и тёплый, после уличной серости казался почти родным. Но никто не чувствовал облегчения.
Никто не говорил, но в воздухе висел один вопрос: «Что теперь?»
Петрович, не глядя ни на кого, вытер ладонью пыль со стола — старый, закапанный химией верстак — и положил на него шлем. Этот простой жест стал сигналом к совещанию. Стратегия выживания требовала немедленного пересмотра.
Матвей стоял, прислонившись к стене, и пытался унять дрожь в пальцах. Не от холода — от нервов. Металлический привкус во рту стал сильнее.
— А если всё же «Штыки»? — спросил он, хотя сам не верил в это. Но надо было проговорить все варианты.
И тут же сам себе ответил, ощущая, как ледяной комок в желудке становится тяжелее:
— Нет. Военные из «Нового Порядка» не стучатся. Они ломают. Подрывают. Им не нужно подглядывать. Они просто выломали бы дверь и вошли с автоматами.
Петрович включил фонарь, повертел его в руках, луч заметался по стенам, выхватывая из полумрака инструменты, баллоны, старые плакаты по технике безопасности. Потом выключил, снова включил. Нервный жест, которого Матвей раньше за ним не замечал.